Они ушли, а я остался сидеть на скамейке.

Вера забыла на сиденье один из своих новых карандашей — жёлтый, остро заточенный, с наконечником в форме звёздочки. Я взял его в руки, повертел. Маленькая вещь. Кусочек пластика и дерева. А меня накрыло так, что я несколько секунд не мог вдохнуть.

Моя дочь рисовала солнце.

Она высунула язык от усердия, совсем как Кира в детстве — я помнил старые фотографии, которые показывала мать, — и старательно выводила кружок с лучами. «Это солнышко, — объяснила она. — Оно жёлтое, потому что доброе. А злое солнце красное». И я слушал эту детскую философию и чувствовал себя полным идиотом, который пропустил три года жизни самого важного человека в мире.

Я убрал карандаш в карман. Не как сувенир. Как напоминание. О том, что я должен быть здесь завтра. И послезавтра. И через месяц, и через год.

Скамейка опустела. Дети на площадке кричали и смеялись, мамаши с колясками обсуждали что-то своё, солнце поднималось выше, разгоняя утреннюю дымку. А я сидел и смотрел туда, где только что стояла Кира.

Она была в джинсах и свитере, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Никакой косметики, кроме блеска для губ. Она выглядела уставшей. Но всё равно была самой красивой женщиной из всех, кого я знал.

И она врала себе.

Я видел, как она на меня смотрела. Нет, не смотрела — косилась. Украдкой. Когда думала, что я занят Верой. Её взгляд скользил по моим плечам, по рукам, по кистям, которыми я держал карандаш, помогая дочери рисовать. Я чувствовал этот взгляд кожей. И знал, что она вспоминает.

Я тоже вспоминал.

Как эти руки держали её за запястья. Как она выгибалась подо мной. Как её голос срывался на шёпот: «Ещё, пожалуйста, ещё». Как она была моей — не в бытовом смысле, не как жена по паспорту, а по-настоящему. Полностью. Абсолютно.

Три года у меня не было этого. Три года я пытался найти замену — в случайных связях, в Рикке, в ком угодно. Но никто не отзывался на мои прикосновения так, как Кира. Никто не дрожал от одного моего взгляда. Никто не отдавался с такой слепой, абсолютной, обезоруживающей доверчивостью.

Я хотел вернуть это. И её.

Но сначала нужно было закрепиться в роли отца. Показать, что я — не угроза. Не хищник, который снова набросится и сломает. Я должен был стать для Веры кем-то постоянным. Надёжным. Тем, кто приходит вовремя и не исчезает.

Потому что, если я завоюю доверие дочери, Кира смягчится. Я знал это. Видел по её лицу, когда она смотрела, как я рисую с Верой. На секунду её маска дала трещину. На самую короткую секунду она перестала видеть во мне врага — и увидела отца своего ребёнка.

Это было начало.

Я поднялся со скамейки и пошёл к машине. В голове уже вертелись планы на завтра. Нужно было купить ещё один подарок — может быть, книжку со сказками. Или пластилин — Вера упоминала, что любит лепить животных. И нужно было найти повод поговорить с Кирой наедине. Не в парке, не под прицелом детских глаз. Где-нибудь, где она не сможет сбежать.

Никаких внезапных визитов — она запретила. Но если я позвоню и предложу встретиться в кафе, пока Вера будет у Лены с Гошей? Если я скажу, что хочу обсудить будущее дочери — образование, расходы, всё, что полагается обсуждать ответственным родителям? Она не сможет отказать. Это будет не свидание. Это будет деловой разговор.

По крайней мере, так я ей скажу.

А там посмотрим, как долго она продержит свою ледяную броню, когда мы окажемся вдвоём за столиком, в полумраке, и я буду смотреть на неё тем самым взглядом, от которого у неё всегда подкашивались ноги.

Я сел в машину, завёл двигатель и поехал в офис. Нужно было разрулить несколько вопросов по работе, но мысли постоянно возвращались к Кире. К тому, как она заправила прядь за ухо, когда смотрела на Верин рисунок. К тому, как её губы чуть дрогнули, когда дочь сказала что-то смешное. К тому, как она посмотрела на меня в конце — холодно, но в глубине зрачков я увидел то, что она так старательно прятала.

Страх. И желание.

Они всегда шли у неё рука об руку. Она боялась меня — не физически, нет. Она боялась, что я снова заставлю её чувствовать. Что я снова пробью все её защиты и доберусь до той Киры, которая когда-то была моей.

И правильно боялась. Потому что именно это я и собирался сделать.

Вечером я позвонил ей. Впервые за три года набрал её номер — тот самый, который она не сменила. Гудки шли долго. Я уже решил, что она не ответит.

Но она ответила.

— Да?

Голос был настороженный. Она знала, кто звонит, — определитель номера ещё никто не отменял.

— Кира, это я. Не сбрасывай.

— Чего ты хочешь?

— Поговорить. Не сегодня. Завтра. Без Веры. Я хочу обсудить, как мы будем строить моё общение с дочерью дальше. Расходы, график, всё такое. Ты сказала — на твоих условиях. Я принимаю их. Но нам нужно обсудить детали.

В трубке повисла пауза. Я слышал её дыхание.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Завтра в два. Кафе «Франц» на Садовой. Знаешь?

— Знаю.

— Опоздаешь на минуту — разговора не будет.

— Я приду за полчаса.

Она отключилась. Я откинулся на спинку кресла и впервые за несколько дней улыбнулся по-настоящему.

Завтра в два. Кафе «Франц». Мы будем вдвоём.

И это будет первый раунд новой игры.