Первое сражение все равно должно было когда-нибудь состояться. Глупо бегать от неизбежного. Мой план первого космического сражения давно был готов и содержал несколько шагов.

Шаг 1. Выход из укрытия и первая разведка боем.

Выбора не было — огромный флот приближался, и его массивные корпуса заслоняли звёзды, превращая космос в серую, холодную стену. Ждать, полагаясь на скрытность, было бы глупо: наши тепловые сигнатуры уже ползли по вражеским сенсорам, как капли ртути по стеклу — медленно, но неотвратимо. Поэтому выбор был только один — бежать, так что — полный вперёд.

Наш флот, возглавляемый «Драконом», медленно покидал астероид в тени, которого мы прятались — не рывком, не демонстративно, а так, чтобы не спровоцировать преждевременный вражеский залп. Мы двигались в режиме минимальной эмиссии: двигатели на холостом ходу, щиты в пассивном сканировании, все внешние огни погашены. И только руны на корпусах мерцали — не как украшение, а как индикаторы внутренней энергии: бледно‑голубые всполохи, которые в темноте космоса выглядели почти живыми. Эти всполохи были не просто сигналами — они показывали, как энергия течёт по контурам, где она накапливается, где рассеивается.

Маневрируя среди астероидов, мы старались отдалиться, использовать каждый обломок как щит, каждый гравитационный колодец — как трамплин. Камни здесь были не просто кусками породы: острые, иззубренные, они хранили следы древних столкновений, а их поверхность мерцала кристаллическими вкраплениями, вспыхивающими при каждом нашем манёвре, будто космос подмигивал нам. Флот противника, напротив, ускорился, пытаясь нас настичь.

Вражеские корабли сразу заметили это необычное явление. Их сканеры щёлкали, пытаясь классифицировать нас: «неизвестный класс», «аномальное излучение», «нестандартные сигнатуры». Они начали сканирование, пытаясь понять, что за силу мы представляем. На флагманском мостике адмирала операторы хмурились, перепроверяли данные, спорили друг с другом — и эти секунды сомнений стоили им дорого.

Их радары сканировали пространство, пытаясь выцепить наши сигнатуры из хаоса помех, и каждый такой импульс ощущался почти физически — как ледяной палец, скользящий по коже. На моём флагмане стоял мой старый искин «Волк» — тот самый, чьи идентификаторы были знакомы многим. Я смог найти старого «друга» на пиратских складах. Его алгоритмы, выточенные годами боёв, работали с той самой неторопливой уверенностью, которая бывает только у ветеранов.

И вот экран засветился — нас вызывали на переговоры.

— Включай, — махнул я рукой.

И тут же в канале раздался голос, который я не слышал десять лет — низкий, хриплый, пропитанный годами злобы.

— Ублюдок, — прошипел знакомый голос. — Я так и знал, что и ты тут. Десять лет назад ты помешал моим планам, а теперь вылез из какой‑нибудь вонючей дыры, чтобы снова всё испортить.

Я поднял взгляд на экран: перед нами была картина мостика флагманского корабля и на мостике, в окружении офицеров, стоял он — тот, кто когда‑то клялся стереть меня в порошок. Его лицо исказила гримаса, в глазах читалась смесь ненависти и торжества, а на виске дёргалась тонкая жилка — признак того, что он едва сдерживает ярость.

— Ты что, теперь пират? — рявкнул он, обводя взглядом мостик моего корабля. — Тебя пытались казнить, ты сбежал, а теперь вылез, чтобы замолить старые грехи? Да ты свихнулся, Вольфганг! Я отправлю тебя в могилу вот этими руками, — вытянул он вперед свои отростки.

На фоне его криков спокойно прозвучал голос Молнии:

— Я вырву твоё сердце и сожру его на обед, — сказала она вполне хладнокровно, будто обсуждала меню, и её пальцы легко коснулись рукояти энергетического клинка, словно проверяя, не затупился ли он за последние минуты.

Игрис усмехнулась, её взгляд стал хищным, как у кошки, заметившей мышь:

— Думаю о том же. Какой‑то маразматичный ублюдок смеет так дерзко разговаривать с нашим мужем. Которому он уже дважды проиграл сражения. Адмирал побагровел при упоминании его неудач.

— Ты где взял этих сумасшедших? — выдохнул адмирал, на мгновение теряя свою грозную маску. — Здравствуй, Вольфганг. Или как мне теперь к тебе обращаться?

— К чёрту эти церемонии, — отрезал я. — Ты мысленно в мечтах давно лишил меня всех званий, отправил в могилу, а я вернулся. Да были кое-какие проблемки, но я восстановлен в должности.

— Рад за тебя, — процедил он. — Но это не спасёт тебя сейчас. Это твои жёны? И ребёнок? Ты взял их на войну? Ты совсем спятил! Уничтожение десяти миллиардов людей тебе было мало — ты решил уничтожить всё, что у тебя естьлично у тебя? И этим искупить свою вину? Так давай я помогу, прекрати ерзать на разделочной доске и я мигом уничтожу твой крошечный флот.

— Не беспокойся за меня, — спокойно ответил я. — Мои близкие знают, на что идут.

— Ну, тогда я позабочусь об этом, — рявкнул адмирал. — У меня тысячи кораблей. Сначала уничтожим твои жалкие четыре десятка. Мы не нашли больше — значит, это всё, что у тебя осталось. Ты сунулся в наш тыл с такой силой… Ты точно сумасшедший. Но я всегда это знал — наши психологи давно поставили тебе диагноз. У тебя мания величия, жалкий ты человек!

Он злобно рассмеялся, и в этом смехе слышалось облегчение — будто он наконец‑то нашёл того, на ком можно выместить всю свою боль и ярость, накопившуюся за годы поражений.

— Догоните и уничтожьте эти корабли! — отдал он приказ, и его голос эхом прокатился по всем каналам, тяжёлый и беспощадный, как удар молота.

Надо признать, что не смотря на истерики и сквернословие — он был адекватным командиром, иначе ему бы не доверили дважды такие огромные начинания. Просто ему не повезло. Дважды, — усмехнулся я про себя.

— Есть, сэр! — отозвались капитаны, и тысячи двигателей взвыли, готовясь к рывку, наполняя эфир треском помех и скрежетом нагруженных систем.

«Посмотрим, кто кого», — мелькнуло у меня в голове, и я резко отключил связь, обрывая этот бессмысленный разговор. Адмирал Аркон, потеряв верфь, пытался давить на меня, чтобы я нервничал и совершал ошибки. Все же, чем быстрее он уничтожит меня, тем быстрее исчезнет фактор моего присутствия. Все же я всегда ломал поле боя своим присутствием, адмирал это знает и не хочет, чтобы я и дальше бесчинствовал в тылу. Верфь уже потеряна, остается только уничтожить меня и двигаться дальше.

На мостике воцарилась тишина, нарушаемая только ровным гулом реакторов и тихим дыханием моей семьи. Игрис положила руку мне на плечо — её ладонь была тёплой, твёрдой, знакомой до последней мозоли. Молния крепче прижала к себе ребёнка, и мы все вместе посмотрели на тактический экран — на приближающуюся стену вражеских кораблей, которая должна была вот‑вот поглотить нас. Но у меня ещё был план. Не идеальный, не безупречный, но мой. И пока у нас есть хотя бы один шанс, мы будем бороться. Впрочем, как и всегда.

И тогда я решил дать бой — не убегать, а ударить, чтобы не дать противнику войти во вкус безнаказанности. План был прост и жесток: ударить по первым рядам, которые вошли на поле, сорвать им ритм, заставить сомневаться. Мои корабли начали стрелять из лучевого оружия — и тут же стало ясно, что оно мощнее и энергичнее, чем обычно. Это был не стандартный режим: живые искины перенаправили всю энергию с второстепенных систем, с вентиляции, с освещения отсеков — всё, что можно было безболезненно отключить, пошло в орудия. Мы пробивали щиты, словно раскалённым ножом резали застывший воск, и каждый выстрел оставлял на броне врага глубокие, чёрные борозды.

В рубке «Дракона» воздух пах озоном и горячим металлом: переборки нагревались от близких взрывов, индикаторы мигали тревожными оттенками красного и жёлтого, а экраны мерцали, будто пытаясь предупредить нас о чём‑то важном. Я видел, как на тактическом экране вражеские щиты вспыхивали и гасли, не выдерживая плотности огня. Следом мы кидали в их сторону небольшие астероиды, захваченные гравитационными клешнями, — не чтобы уничтожить, а чтобы заставить тратить энергию на уклонение, сбивать прицелы, терять строй. Камни, раскрученные до бешеной скорости, неслись сквозь ряды врага, оставляя за собой шлейф пыли и обломков.

Это была первая кровь. Я почти физически чувствовал, как на той стороне, на мостике флагманского корабля, адмирал сжимает кулаки, как его голос в эфире становится жёстче, отрывистее. Вероятно, он был в ярости — и эта ярость толкала его на ошибки. Его корабли ускорились — видно, получили приказ достать нас любой ценой. Их становилось всё больше: новые звенья входили в поле, стягивались к зоне контакта, пытаясь взять нас в кольцо.

Мы же отступали — но не беспорядочно, а по продуманной спирали, оставляя за собой хаос. Если до нашего прихода астероидное поле было относительно статичным, то после нас оно ожило: мы пускали обломки в хаотичном порядке, подталкивали их импульсами двигателей, заставляли вращаться, менять траекторию. Мы стреляли лучевыми орудиями не только по кораблям, но и по крупным фрагментам, раскалывая их на острые, стремительные осколки, которые неслись сквозь строй врага, пробивая броню, срывая антенны, нарушая герметизацию отсеков.

Необычный внешний вид кораблей-драконов действительно сбивал врага с толку. Они не знали, чего ждать — и эта неуверенность стоила им драгоценных секунд. Слишком уж странная была конструкция кораблей, так не строит ни один одиот. Но ожидать от известного генерала глупости? Никто не был настолько наивен. Поэтому кораблям присвоили наивысший рейтинг опасности.

Плюсы для боя — минималистичный дизайн и отсутствие систем жизнеобеспечения делали наши корабли легче и манёвреннее: меньше балласта, меньше «мёртвого» веса, который нужно тащить в бою. Без вентиляции, без запасов воды, без кают и коридоров — только реактор, орудия, щиты и руны.

Минусы таких кораблей — отсутствие комфорта и поддержки экипажа означало, что в случае серьёзных повреждений восстановление могло быть затруднено — некому было вручную перекрывать клапаны или перезапускать системы. Ограниченная возможность длительных боёв без технической поддержки тоже была проблемой: мы могли сражаться яростно, но не вечно, если не будет возможности быстро «подлечить» корабли. Но с этим пришлось смириться, потерять комфорт и дубрирование систем ради большой мощи.

Шаг 2. Активное применение техномагических энергетических щитов и оружия

«Дракон» первым активировал щиты — не просто энергетические барьеры, а многослойную систему, которая могла поглощать и перенаправлять вражеский огонь. Мои специалисты по щитам даже вплетали энергией в щиты цепочки рун, что только усиливало нушу защиту. Когда первые залпы ударили по нам, по корпусу пробежали волны света — как будто по венам прокачивалась чистая энергия. Щиты пульсировали, сбрасывая избыток мощности в виде коротких вспышек, от которых на мостике на долю секунды темнело в глазах, а в ушах звенело от микроскачков напряжения.

В это время истребители нежити начали манёвры, используя свою скорость и малый размер. Они ныряли между крупными кораблями, появлялись и исчезали, как призраки, заставляя врага тратить боеприпасы впустую. Их пилоты не чувствовали перегрузок, не теряли сознание от резких манёвров, не уставали — их сознание было заточено под одну задачу: уничтожать.

Плюсы от работы магов молнии были огромными. Щиты действительно были в 3–4 раза мощнее стандартных — это позволяло нам выдерживать прямые попадания, которые для обычного корабля стали бы фатальными. Энергетическое оружие наносило быстрые и мощные удары: не нужно было ждать, пока снаряд долетит, — луч бил мгновенно, и точность зависела только от устойчивости платформы.

Минусы также были значительны. Высокое энергопотребление щитов требовало постоянного и мощного источника энергии. Если реактор хотя бы на секунду ослабевал, щиты начинали «проседать», и следующий залп мог пробить броню. Энергетические орудия тоже имели свой предел: при длительной стрельбе они перегревались, и эффективность падала — приходилось чередовать огонь с паузами, чтобы дать системам остыть.

Шаг 3. Использование старого доброго ракетного оружия

Пока лазеры и плазменные пушки «отдыхали» и перезаряжались, из пространственных колец «Дракона» и других кораблей вылетали классические ракеты — не самые технологичные, но проверенные и смертельно эффективные. Они неслись вперёд, оставляя за собой яркие хвосты, и взрывались там, где враг их меньше всего ждал.

Хранение ракет в пространственных кольцах позволяло быстро пополнять боезапас без утяжеления трюма — это была хитрая инженерная находка, которая давала нам преимущество в продолжительности боя. Кольца работали как компактные шлюзы: ракеты хранились в сжатом пространстве, где время словно замедлялось, и при необходимости мгновенно выбрасывались в космос.

Плюсы такого подхода были очевидны. Ракеты наносили внезапный удар, который сложно было предсказать и отразить. Их траектории были менее предсказуемы, чем у лучей, и системы ПВО врага не всегда успевали среагировать. Минусы также имели место. Ракеты требовали точного наведения и имели ограниченный запас. При неправильном использовании они могли стать уязвимыми для вражеских систем ПВО — и тогда вместо урона врагу мы теряли ценный боеприпас.

Шаг 4. Манёвры и атаки истребителей нежити

Вот тут‑то мы и «зажгли». Резко, без предупреждения, мы высыпали кучу истребителей, которыми управляла нежить. На них стояли ракеты, припасы, топливо — всё, что нужно для короткой, смертоносной атаки. К ним неслись снаряды в пространственных кольцах — компактных, герметичных контейнерах, которые можно было развернуть за секунды. Мы отступали, а истребители шли вперёд заградительным огнём, поливая вражеские корабли залпами, и, когда боезапас подходил к концу, не разворачивались, а шли на таран — врезались в щиты, в стыковочные узлы, в орудийные башни, превращаясь в живые бомбы. Мы не жалели их — они и были одноразовыми, созданными для одного удара, для одной жертвы.

Истребители — лёгкие, быстрые, без систем жизнеобеспечения — выполняли сложные манёвры, появляясь и исчезая в поле боя как призраки. Пилоты‑нежить не боялись смерти и не нуждались в отдыхе: их сознание было заточено под одну задачу — уничтожать.

Я видел на тактической панели, как один из них в последние секунды перед тараном не закрывал глаза, не дёргался, а спокойно фиксировал курс — потому что у мертвых не было страха, только задача. И когда он врезался в стыковочный узел вражеского крейсера, это был не хаотичный удар, а точный расчёт: взрыв пробил переборки, вызвал разгерметизацию, и корабль начал разваливаться изнутри.

Манёвры «мёртвых» истребителей напоминали танец призраков — они исчезали и появлялись в самых неудобных для врага точках, оставляя после себя лишь дым и хаос. Пилоты‑нежить не знали страха, не чувствовали боли, и каждый их выстрел был точен и смертоносен, будто они видели поле боя не глазами, а всем своим существом. Вражеские корабли пытались контратаковать, но их энергетические батареи не выдерживали такой нагрузки, а попытки перезарядиться превращались в уязвимость — в эти секунды они становились лёгкой мишенью.

Плюсы от использования пилотов нежити были весьма ощутимы. Высокая манёвренность и скорость действительно затрудняли противнику прицеливание. Возможность массового производства и замены пилотов‑голов обеспечивала непрерывность атак — мы могли терять десятки истребителей, но это не сказывалось на общей эффективности флота. Минусы такого вида истребителей означало, что они по сути одноразовые. Отсутствие спасательных капсул и защиты означало, что каждый сбитый истребитель — это потеря ресурса. Одноразовость техники требовала постоянных затрат на производство новых машин — мы выигрывали бой, но платили за это высокой ценой.