Моя семейная память —

это бесконечное государственное насилие,

и я его ненавижу.

Моя личная человеческая история —

это снова насилие.

Я думаю обо всём, о всех судьбах,

и у меня начинается тошнота,

как когда перегрелся на солнце,

как в Таджикистане и Казахстане,

где долгие годы

в горах и пустынях

жила

вся моя репрессированная семья.

В Российской империи были ссыльными,

в двадцатые — раскулачены,

в тридцатые стали врагами народа,

расстреляны или сосланы.

И никто в итоге не смог жить в России.

И теперь никто их не спросит ни на одном языке —

ни на русском,

ни на казахском,

ни на персидском

или немецком —

как они жили.

На фотографиях тридцатых годов

никто не может их вспомнить.

Моя мать узнаёт свою маму.

Моя бабушка узнавала отца.

Дед не узнавал свою мать, потому что не видел,

и больше никого не узнать, не найти по архивам,

кроме возможной сестры моей бабушки, жившей в Риге.

Я просто продолжил эту историю.

Так просто сложилось

в новых двадцатых

и новой войне.

Никто не хотел стать частью истории —

Niemand wollte Teil der Geschichte werden, —

думаю я, как они,

на двух языках.

Но я очень хочу, чтоб меня узнали в архиве

и всех тех, кто был рядом.

Не быть частью истории,

а быть простой доброй памятью,

и, наверное, я поэтому всё время перечисляю

людей в своих текстах.

Чтоб они не отняли у нас власть памяти.

Чтоб никто больше не стёр человека.