Райгар считал молча.

Я видела это по его глазам.

Не числа на бумаге. Не дни пути от резиденции до Ларна. Он складывал возраст Нарена, мое исчезновение после изгнания, дар ребенка и его серые глаза.

Каждая секунда работала против меня.

Нарен стоял в дверях босой, в ночной рубашке, с деревянным драконом в руке. Он еще не понимал, какую опасность принес в комнату одной фразой. Для него все было просто: у чужого мужчины болело пламя, а мама умела лечить боль.

Я шагнула к сыну первой.

— Нарен, иди к Тавии.

Он посмотрел на меня, потом снова на Райгара.

— Он тебя обидел?

Вопрос прозвучал тихо, но в комнате стало тесно от его смысла.

Райгар не двинулся. Только лицо его стало еще жестче. Не от злости. От того, что ребенок сказал вслух то, что взрослые пытались обойти словами.

Я опустилась перед Нареном на колено и взяла его за плечи.

— Сейчас не время для вопросов.

— Но это он?

Я не ответила сразу.

Лгать сыну в лицо было тяжелее, чем лгать Райгару.

— Это человек из моего прошлого, — сказала я. — И я не хочу, чтобы ты сейчас был рядом.

Нарен нахмурился.

— Потому что он опасный?

— Потому что взрослым нужно поговорить.

— Взрослые часто так говорят, когда хотят скрыть правду.

За моей спиной Тавия коротко выдохнула. Почти смешок, но без веселья.

Да. Мой сын рос слишком наблюдательным. Иногда я гордилась этим. Сейчас это могло нас погубить.

Я провела ладонью по его волосам.

— Нарен, посмотри на меня.

Он подчинился не сразу, но все же поднял глаза.

— Ты мне доверяешь?

— Тебе — да.

Не «вам». Не «взрослым».

Только мне.

Я удержала это маленькое доверие обеими руками, хотя оно было не вещью, которую можно сжать.

— Тогда иди к Тавии. Сядь в задней комнате и жди, пока я приду. Не подслушивай у двери. Не выходи. Не говори с людьми у ворот. И никому не показывай свой дар.

Он опустил взгляд на деревянного дракона.

— Я не хотел.

— Знаю.

— Оно само слышится.

— Поэтому мы учимся молчать, когда нужно.

Тавия подошла ближе и положила руку ему на плечо.

— Пошли, маленький мудрец. На сегодня ты сказал достаточно, чтобы взрослые поседели.

Нарен не улыбнулся.

Он смотрел на Райгара.

— У него огонь темный, — сказал он уже тише. — Как уголь, который забыли разбить.

Я закрыла глаза на один миг.

Еще одна фраза.

Еще один удар по нашей тайне.

Райгар медленно выпрямился. Его взгляд не отрывался от сына. В нем не было мягкости. Пока нет. Была опасная внимательность мужчины, который нашел след и понял, что не может пройти мимо.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Я встала между ними.

— Он не обязан отвечать вам.

— Я спросил ребенка.

— А я его мать.

Слова вырвались раньше, чем я успела смягчить их.

Мать.

Не опекун. Не лекарка. Не женщина, при которой живет мальчик.

Мать.

Тавия сжала плечо Нарена крепче.

Райгар посмотрел на меня.

— Я это услышал.

— Хорошо. Тогда услышьте и остальное: вы не имеете права говорить с моим сыном без моего согласия.

Нарен поднял голову.

— Мама...

Я не обернулась.

— Иди.

В этот раз он послушался. Тавия увела его в коридор, но я знала: за первой же дверью она остановится, проверит, не идет ли кто к заднему выходу, и только потом отведет его в безопасную комнату.

Мы остались с Райгаром вдвоем.

Не считая лампы, ножа на столе и пятилетней правды, которая только что чуть не вышла из тени.

— Сколько ему лет? — спросил Райгар.

— Не ваше дело.

— Мира.

— Не делайте вид, что уважаете это имя только тогда, когда оно помогает говорить спокойнее.

Он принял удар без ответа. Снял с плеч рубаху, которую не успел застегнуть до конца, и снова сел на край смотрового стола. Пламя под кожей у него дрогнуло, черная линия у ключицы стала резче.

Боль накрыла его внезапно. Я увидела, как он задержал дыхание.

Тело целителя отозвалось раньше разума. Хотелось шагнуть ближе, проверить, не пошло ли повреждение к сердцу. Но я осталась на месте.

— Вам нужно лечь, — сказала я холодно. — И прекратить задавать вопросы, которые не относятся к осмотру.

— Он слышит пламя.

— Дети говорят много странного.

— Не этот ребенок.

— Вы видели его меньше минуты.

— Мне хватило.

Я усмехнулась.

— Конечно. Главе рода Кердан всегда хватает минуты, чтобы решить чужую судьбу.

Он опустил взгляд.

И снова не ответил сразу.

Я не знала, что хуже: его прежняя жесткость или эта новая сдержанность. С прежней было проще. На нее можно было злиться. От нее можно было закрыться. А сейчас он будто учился останавливаться там, где раньше давил бы сильнее.

Поздно.

Слишком поздно.

— Кто его отец? — спросил Райгар.

Вот оно.

Я ждала вопрос и все равно почувствовала, как внутри стало пусто.

— Мертв, — сказала я.

Ложь прозвучала ровно.

Почти.

Райгар смотрел на меня, не моргая.

— Имя.

— Не нужно.

— Если ребенок живет рядом с тобой, я должен знать, не приведет ли его происхождение к опасности.

— Его происхождение уже в опасности, потому что вы стоите в моем доме.

— Ты уходишь от ответа.

— Да.

Он поднялся. Не резко, но я все равно напряглась.

— Мира, если мальчик связан с драконьим родом, скрывать это опасно.

— Для кого?

— Для него в первую очередь.

— Не прикрывайтесь заботой о ребенке, которого увидели минуту назад.

Голос у меня стал тише, чем я ожидала. Иногда тихий голос опаснее крика: в нем слышно все, что человек сдерживает.

Райгар подошел на шаг ближе и остановился сам. Между нами оставалось достаточно пространства, чтобы я не отступила.

— Я не знаю, что произошло с тобой после изгнания, — сказал он. — Не знаю, кто оставил тебя на тракте. Не знаю, кто помог тебе выжить. Но сейчас я вижу мальчика с драконьим даром в доме женщины, которую мой род уже однажды попытался стереть из жизни. Ты правда думаешь, что я должен просто закрыть глаза?

— Я думаю, что ты должен наконец научиться спрашивать не как хозяин.

Он сжал челюсть.

— Хорошо. Я спрошу иначе. Этот ребенок твой?

— Да.

— Родной?

Я выдержала его взгляд.

— Да.

У него дрогнули пальцы.

Вот этого он не смог скрыть.

— И ты хочешь сказать, что его отец мертв?

— Я уже сказала.

— Когда он родился?

— Не твое право.

Слова встали между нами как дверь.

Не крик. Не истерика. Решение.

Райгар сделал вдох, словно хотел спорить, но закашлялся. Сначала сухо, потом сильнее. Он отвернулся, уперся рукой в край стола. На губах выступила темная капля.

Кровь.

Я выругалась про себя и подошла.

— Сядьте.

Он попытался выпрямиться.

— Не нужно.

— Мне неинтересна ваша гордость. Сядьте, если не хотите упасть в моем доме и напугать ребенка.

На этот раз он подчинился.

Я взяла чистую ткань, протянула ему. Он вытер губы и посмотрел на темное пятно.

— Это началось неделю назад, — сказал он.

— Вы сказали, что болезнь длится полгода.

— Кровь — неделю.

— А боль при обороте?

Он молчал.

Я поставила рядом лампу и провела ладонью над его грудью. Не касалась. Просто дала дару услышать повреждение.

Пламя внутри Райгара было не ровным огнем, как у здоровых драконов. Оно сбивалось, проваливалось, местами будто натыкалось на преграду. Кто-то действительно запер часть болезни глубже, чтобы внешне он держался. Теперь эта запертая тьма поднималась к горлу.

— Когда был последний полный оборот? — спросила я.

— Две недели назад.

— Полный?

Он молчал слишком долго.

— Частичный.

— Райгар.

Имя сорвалось само. Я не хотела произносить его так, почти по-старому, с тревогой под жесткостью.

Он заметил.

И я тоже.

— Полного оборота не было три месяца, — сказал он.

Я отняла руку.

Три месяца.

Для дракона его силы это было не просто опасно. Это означало, что тело и пламя уже расходятся. Еще немного — и человек останется человеком, а звериная часть начнет умирать внутри него. Не тихо. С болью, жаром, провалами памяти, разрушением сосудов.

— Вы должны были обратиться раньше.

— Обращался.

— К тем, кто сделал хуже.

— Я не знал.

— Вы часто не знаете то, что обязаны знать.

Он посмотрел на меня.

Я ждала возражения. Он имел право на злость. На защиту. На привычное «я действовал по закону».

Но он сказал:

— Да.

От одного короткого слова стало труднее дышать.

Не потому, что оно что-то исправило. Нет. Но потому что признание вины от Райгара Кердана звучало почти невозможнее, чем его болезнь.

Я убрала ткань в миску с раствором.

— Ночью лечения не будет. Ваше состояние требует подготовки, иначе я могу вытащить наружу не болезнь, а остаток устойчивого пламени.

— Сколько времени нужно?

— Чтобы осмотреть полностью — день. Чтобы понять, можно ли лечить без риска для меня, — больше.

— Риск для тебя?

— Дар восстановления не берет боль из воздуха. Я пропускаю часть повреждения через себя. Если жрецы запечатали болезнь неправильно, она может ударить по мне.

Он посмотрел на мою ладонь, где еще держался след от ожога Олдана.

— Ты уже платила за чужое пламя.

— Пять лет. Каждый раз, когда была нужна.

— Почему?

Вопрос был странным.

Не по смыслу. По тону.

Он не понимал.

Для него дар всегда был частью власти рода. Чем-то, что учитывают в договорах, браках, клятвах. Для меня за пять лет он стал ремеслом. Трудным, опасным, но моим. Не брачным назначением. Не ценностью для Совета.

Моим выбором.

— Потому что люди приходили ко мне не за статусом, — сказала я. — Они приходили с болью. И спрашивали, могу ли я помочь.

— И ты помогала всем?

— Нет. Только тем, кого могла спасти.

— А мне?

Я встретила его взгляд.

— А вы пока даже не поняли, о чем просите.

Он устало провел ладонью по лицу. На миг в этом жесте мелькнул не глава рода, не генерал, не дракон. Мужчина, который слишком долго держался на приказах и теперь впервые увидел, что приказ не лечит.

— Тогда объясни.

Я могла отказать.

Могла снова сказать: не мое дело, не моя боль, уходите.

Но за окном был Ларн. Мой дом. Люди, которые придут завтра с ожогами, жаром, переломами. Мой сын, чья кровь делала его уязвимым для законов, о которых я знала слишком мало.

Райгар принес в дом опасность. Но вместе с ним пришел шанс получить защиту не просьбой, а документом. Настоящим. Скрепленным так, чтобы даже род Кердан не мог просто вычеркнуть нас снова.

— Вы просите не лечение, — сказала я. — Вы просите доверие. А его у меня нет.

— Что даст его хотя бы на время?

— Условия.

Он кивнул.

— Назови.

— Не здесь. Завтра у старосты. При свидетелях.

— Зачем свидетели?

— Чтобы потом никто не сказал, что изгнанная женщина сама все придумала.

На его лице мелькнула боль. Я не стала смягчать.

— Хорошо, — сказал он. — У старосты. Но я должен знать сейчас, согласна ли ты в принципе.

— В принципе я согласна не дать умереть человеку, если могу помочь. Это не значит, что я согласна вернуться в ваш дом, подчиниться вашим законам или отвечать на вопросы о сыне.

— Я не потребую этого без договора.

— Вы не потребуете этого вообще.

Он хотел сказать что-то еще, но остановился.

Снова эта пауза.

Снова позднее умение не ломать там, где раньше давил бы.

— Хорошо, — произнес он.

Не уступка. Не примирение. Просто признание границы.

На лестнице послышались осторожные шаги.

Не Нарен. Тавия ступала тяжелее.

Она вошла в смотровую комнату, посмотрела на Райгара, потом на меня.

— Мальчик уснул. Или делает вид, что уснул, чтобы мы все успокоились.

— Спасибо.

— Я не для благодарности пришла. За воротами ваши люди, лорд Кердан. Один слишком внимательно разглядывает задний двор.

Райгар резко повернулся.

— Кто?

— Молодой. Рыжеватый. С родовым знаком на воротнике.

— Дерран, — сказал он и поднялся. — Он из охраны.

— Значит, объясните своей охране, что если кто-то подойдет к задней двери, я сначала стреляю, потом спрашиваю имя.

Райгар взял рубаху.

— Объясню.

— Не потом. Сейчас.

Он застегнул камзол, хотя пальцы снова слушались плохо. Я молча смотрела, как он борется с простой застежкой, и не помогала.

Он заметил, но ничего не сказал.

У двери задержался.

— Завтра в полдень.

— У старосты, — напомнила я. — И без отряда.

— Два человека охраны останутся на улице.

— За оградой.

— За оградой, — согласился он.

Я проводила его до выхода. Не из вежливости. Мне нужно было убедиться, что он действительно уйдет.

У порога Райгар остановился и посмотрел на лестницу. Не долго. Но я увидела.

— Нет, — сказала я.

Он перевел взгляд на меня.

— Я ничего не спросил.

— А я ответила заранее.

— Мира...

— Нет.

Он медленно выдохнул.

— До завтра.

Когда дверь за ним закрылась, я сразу задвинула засов.

Потом второй.

Потом достала из ящика железную накладку, которую Тавия поставила прошлой зимой после нападения пьяного торговца, и закрепила ее поперек двери.

Тавия смотрела на это без комментариев.

— Ты понимаешь, что засовы не остановят дракона? — сказала она наконец.

— Зато остановят меня от желания открыть дверь, если я вдруг сойду с ума.

— Это уже практичнее.

Я прислонилась лбом к дереву.

Усталость накрыла сразу, как только Райгар ушел. Пока он был в доме, я держалась на напряжении. Теперь руки дрожали. Не от слабости дара. От всего сразу.

Нарен.

Райгар.

Договор.

Имя Ирвента.

Серые глаза сына, которые Райгар видел слишком хорошо.

— Он догадается, — сказала я.

Тавия не стала утешать.

— Возможно.

— Не возможно. Он уже считает.

— Тогда нам нужно сделать так, чтобы, когда он досчитает, у тебя в руках была защита.

Я обернулась.

— Ты думаешь, я должна подписать договор?

— Думаю, у тебя нет выбора между опасностью и безопасностью. У тебя есть выбор между опасностью без бумаги и опасностью с бумагой.

Я почти улыбнулась.

— Умеешь поддержать.

— А ты думала, я для красоты в доме?

Она подошла к столу и налила мне воды.

— Слушай внимательно. Завтра потребуешь три вещи сразу. Первое: неприкосновенность для тебя и Нарена. Не как милость, а как условие лечения. Второе: запрет на перемещение вас без твоего согласия. Третье: доступ к архиву дела об изгнании.

Я взяла чашку.

— Архив?

— Да.

— Сейчас главное Нарен.

— Именно поэтому архив. Пока на бумаге ты бесплодная, а род Кердан не несет за тебя ответственности, они могут сделать с правдой что угодно. Тебе нужно доказать, что решение Совета было ложным.

— И тогда они получат основание признать Нарена наследником.

— Они и так его получат, как только поймут, чей он. Вопрос в том, будешь ли ты к тому моменту безымянной изгнанницей или женщиной, против которой совершили преступление.

Я смотрела на Тавию и понимала: она права.

Страшно, когда правда может стать оружием не только против врагов, но и против тебя. Если я докажу, что была беременна во время изгнания, Нарен получит место в роду Кердан. И вместе с ним — все законы, которые могут попытаться отнять его у меня.

Но если я не докажу, нас смогут объявить самозванцами, беглецами, нарушителями любого приказа.

Плохо было и так, и так.

Значит, нужно выбирать путь, где у меня больше рычагов.

— Завтра ты пойдешь со мной, — сказала я.

— Разумеется.

— И Нарен останется дома.

— Нет.

Я подняла взгляд.

— Что значит нет?

— Если ты оставишь его здесь, Райгар решит, что ты прячешь слабое место. Он пришлет людей наблюдать за домом. Нарен почувствует, начнет нервничать и точно что-нибудь сделает.

— Вести его к старосте, где будет Райгар?

— Вести его туда, где свидетели. Где я. Где ты. Где староста. Где весь Ларн узнает, что мальчик находится под твоей защитой.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Тавия снова была права.

Ненавижу, когда люди правы в самые неприятные моменты.

Утром Ларн уже знал, что ночью у моей лечебницы был дракон.

Не весь поселок, конечно. Только те, кто видел карету. И те, кому рассказали те, кто видел. И те, кто ничего не видел, но уже имел мнение.

То есть почти все.

Когда я вышла к колодцу, две женщины замолчали так резко, что даже не сделали вид, будто говорили о погоде. Кузнец Раван стоял у своей двери с молотом в руке, хотя ничего не ковал. Староста прислал мальчишку с запиской: «Жду к полудню. Что бы это ни было, приходи не одна».

Хороший человек.

Не быстрый умом, но надежный там, где другие начинали считать выгоду.

Нарен вел себя тихо.

Слишком тихо.

Он позавтракал без споров, сам убрал чашку, сам принес мне теплую шаль, хотя обычно забывал даже застегнуть собственный ворот.

Когда я сказала, что он пойдет со мной к старосте, он только кивнул.

— Там будет тот дракон?

— Да.

— Он знает?

Я присела рядом с ним.

— Он подозревает.

— Что я его сын?

От прямоты мне стало больно.

Не потому, что вопрос был неожиданным. Потому что пятилетний ребенок не должен был произносить такие слова с такой осторожностью.

Я взяла его руки.

— Нарен, ты мой сын. Это главное.

— Но не все.

— Не все, — признала я.

Он посмотрел на наши сцепленные пальцы.

— Если он мой отец, он заберет меня?

— Нет.

Слово вышло твердым.

Нарен поднял глаза.

— Ты точно знаешь?

— Я точно знаю, что не позволю.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

Доверился.

А я поняла: теперь не имею права проиграть ни одной строчке в будущем договоре.

К дому старосты мы пошли втроем: я, Нарен и Тавия. Ларн провожал нас взглядами. Никто не подходил. Никто не задавал вопросов. Но у кузницы Раван вытер руки о передник и пошел за нами на расстоянии. У лавки к нему присоединился рыбак Дайрен, тот самый, с больным коленом. Потом жена кузнеца, несмотря на мои вчерашние запреты таскать тяжести, вышла на крыльцо и скрестила руки на груди.

Ларн не вставал стеной.

Пока.

Но смотрел.

И это тоже была защита.

Дом старосты стоял у площади. Низкий, широкий, с крепкими ставнями. Внутри пахло хлебом, воском и мокрой шерстью. В большой комнате уже был накрыт стол для письма: чернильница, песочница, чистые листы, две печати поселка.

Райгар пришел раньше.

Он стоял у окна. В темном камзоле без знаков роскоши, но с родовой застежкой у горла. Рядом с ним — пожилой писарь с сухими руками и сумкой для документов. Два охранника ждали за оградой, как было условлено.

Хорошо.

Одно условие он выполнил до начала разговора.

Староста Ларна, Хорс Велдан, сидел во главе стола и выглядел так, будто предпочел бы принимать жалобы на коз, разбитые окна и спорные мешки муки. Но когда мы вошли, он поднялся.

— Мира, проходи. Тавия. Мальчик пусть сядет у печи.

— Нарен останется рядом со мной, — сказала я.

Староста посмотрел на мое лицо и сразу кивнул.

— Как скажешь.

Райгар смотрел на сына.

Нарен вцепился в мою руку, но не спрятался. Упрямец. Маленький, бледный, напряженный, но стоял прямо.

— Лорд Кердан, — произнес староста. — У нас тут не дворец. Говорим просто, но по делу. Мира наша лекарка. Если вы хотите забрать ее на работу, Ларн должен понимать, на каких условиях.

— Я не собираюсь забирать ее силой, — сказал Райгар.

— Слова хорошие. Бумага лучше.

Тавия довольно кивнула.

Писарь разложил листы.

— Лорд Кердан готов заключить договор о целительской помощи в особых обстоятельствах. Предмет договора — диагностика и восстановление поврежденного родового пламени главы рода Кердан.

Он говорил сухо, точно. Я слушала не только слова, но и то, чего в них не было.

Не было моего прошлого.

Не было Нарена.

Не было гарантий.

— Нет, — сказала я.

Писарь сбился.

— Прошу прощения?

— В таком виде договора не будет. Предмет шире: я оказываю помощь только при условии защиты меня, моего сына, моей лечебницы и поселка Ларн от любых действий рода Кердан, его Совета, военной власти и связанных с ними лиц.

Писарь моргнул.

Староста покосился на меня с уважением.

Райгар не вмешался.

— Записывайте, — сказал он писарю.

Тот поспешно склонился над листом.

Я продолжила:

— Первое. Меня и Нарена нельзя увозить, удерживать, допрашивать, разделять или помещать под чужую охрану без моего письменного согласия.

Писарь поднял голову.

— Мальчик включается в договор как родственник целительницы?

— Как мой сын.

Я произнесла это спокойно.

Райгар не отвел взгляда от меня.

— Записывайте, — повторил он.

Перо заскрипело.

— Второе. Если лечение потребует моего прибытия в резиденцию Керданов, со мной едут Нарен и Тавия Оррис. Мы живем не в женской половине дворца, не под надзором рода, а в отдельном доме или крыле с правом свободного выхода.

— Свободного выхода из резиденции во время угрозы невозможно гарантировать, — сказал Райгар.

— Тогда лечения в резиденции не будет.

Он выдержал паузу.

— Свободный выход в пределах безопасности, установленной совместно с тобой и Тавией. Не единолично мной.

Я посмотрела на Тавию. Она чуть кивнула.

— Записывайте.

Писарь записал.

— Третье. Любые попытки проверить кровь Нарена, установить его происхождение, заявить на него права или объявить его подопечным рода Кердан без моего согласия считаются нарушением договора.

На этот раз Райгар не сразу сказал «записывайте».

Вот оно.

Граница, которая была для него труднее всех.

Он смотрел на Нарена. Сын тоже смотрел на него, но без детского любопытства. Скорее как на большую собаку за забором: красиво, опасно, лучше не подходить.

— Если происхождение мальчика связано с угрозой для него, — произнес Райгар, — я не смогу игнорировать это.

— Вы можете предупреждать. Не требовать.

— Если кто-то другой заявит права?

— Тогда вы защищаете нас согласно договору. Не забираете Нарена себе.

Он медленно повернулся ко мне.

— Ты считаешь, я способен отнять ребенка у матери?

Я ответила не сразу.

Потому что вопрос был опасный. Не для меня — для него. Если он хотел честности, получит.

— Я считаю, что пять лет назад вы были способны изгнать беременную жену, потому что так требовал Совет. Тогда вы не знали о ребенке. Теперь я не хочу проверять, что вы сделаете, когда Совет скажет, что наследник рода важнее матери.

В комнате никто не двинулся.

Староста опустил глаза.

Писарь перестал писать.

Тавия стояла за моим плечом как стража.

Райгар побледнел. Не сильно, но я видела.

— Ты была беременна, когда тебя изгнали?

Я поняла ошибку сразу.

Слово сорвалось. Не как признание, но слишком близко.

— Я говорю о том, чего боюсь.

— Нет, — сказал он тихо. — Ты сказала иначе.

Нарен сжал мою руку.

Я ощутила его страх и заставила себя не смотреть вниз. Если я сейчас начну успокаивать сына, Райгар заметит больше, чем уже заметил.

— Договор, лорд Кердан, — сказала я. — Или мы уходим.

Он смотрел на меня еще несколько секунд.

Потом сказал писарю:

— Записывайте условие полностью.

Перо снова заскрипело.

Я позволила себе вдохнуть.

Не глубоко.

— Четвертое. Я получаю доступ к архиву дела о моем разводе и изгнании. Полный. Не копии, не выдержки, не пересказ советника. Оригиналы заключений жрецов, решение Совета, приказ о перевозке, список стражников, маршрут, все отметки о прибытии или неприбытии.

Писарь поднял на Райгара тревожный взгляд.

Райгар смотрел только на меня.

— Зачем?

— Чтобы знать, кто оставил меня умирать на тракте.

— Я могу приказать провести проверку.

— Мне больше не подходят проверки, которые проходят без меня.

— Архив рода закрыт.

— Тогда моя лечебница закрыта для вас.

Староста кашлянул в кулак, явно пытаясь скрыть одобрение.

Райгар опустил взгляд на стол. У него снова дрогнула правая рука. Он спрятал ее, но поздно. Пламя било по нему даже сейчас, посреди разговора.

— Доступ к архиву дела об изгнании, — произнес он. — Под моим надзором или в присутствии назначенного хранителя.

— И Тавии.

— Тавии, — согласился он.

— Без Ирвента Рахтара.

На этот раз он поднял голову быстро.

— Почему?

— Потому что его имя стоит на моем приговоре. Я не хочу, чтобы человек, который мог участвовать в моей гибели, выбирал, какие документы мне покажут.

— Это серьезное обвинение.

— Это условие. Обвинения будут потом.

Он смотрел на меня так, будто впервые видел не только женщину из прошлого и не только целительницу. Видел противника. Равного не по силе, а по готовности идти до конца.

— Записывайте, — сказал он писарю.

Пятое условие касалось оплаты. Я потребовала не только деньги для себя, но и поставки лекарств в Ларн, ремонт заставной дороги и фонд для семей пограничников, пострадавших от огненных ран.

Райгар слушал без возражений.

На шестом условии возразил:

— Ты требуешь право прекратить лечение в любой момент.

— Да.

— Даже если это убьет меня?

— Если лечение начнет убивать меня, да.

Он медленно кивнул.

— Справедливо.

Слово прозвучало просто.

Но я знала, как трудно ему было произнести его там, где речь шла о его жизни.

Когда условия записали, староста перечитал договор вслух. Медленно, спотыкаясь на длинных формулировках, но внимательно. Тавия дважды остановила его и заставила исправить двусмысленные места. Я добавила строку о том, что Нарен не может быть предметом переговоров между родами, советами или военной властью.

Райгар не спорил.

Писарь к концу выглядел так, будто пожалел о своей профессии.

— Осталось скрепление, — сказал он.

На стол положили плоскую чашу для крови и тонкий серебряный нож.

Я знала этот обряд.

Не из книг. Из памяти Эсмиры.

Брачный договор с Райгаром тоже скрепляли кровью у родового пламени. Тогда ее рука дрожала от счастья и страха. Сегодня моя рука была спокойной.

Райгар взял нож первым.

— Я, Райгар Кердан, глава рода Кердан и командующий северными легионами, принимаю условия договора и связываю их своим именем, кровью и пламенем.

Он провел лезвием по ладони.

Кровь выступила сразу. Темная, густая, с едва заметным серебряным отблеском. Драконья кровь всегда выдавала род, даже когда человек молчал.

Капля упала на строку подписи.

Бумага впитала ее.

По краю договора прошла тонкая черная искра.

Писарь выдохнул с облегчением: кровь приняла условия.

Теперь моя очередь.

Я взяла нож.

Райгар сделал едва заметное движение вперед.

— Можно не резать глубоко.

Я посмотрела на него.

Он понял и замолчал.

Поздняя забота не давала ему права стоять между мной и моим выбором.

Я рассекла кожу на пальце. Не ладонь — мне еще работать. Капля крови набухла ярко-красной, обычной на вид. Но когда я поставила подпись под именем Мира Тавран, бумага дрогнула.

Не приняла сразу.

Потому что имя было не полным.

Я сжала зубы.

Конечно.

Кровные договоры не любили удобных имен.

— Пиши настоящее, — тихо сказала Тавия.

Райгар смотрел на бумагу.

Я взяла перо и рядом с первым именем вывела второе.

Эсмира Тавран.

Буквы легли ровно.

Без боли.

Странно. Я думала, будет больнее.

Кровь впиталась. Договор принял подпись.

Оставалась строка защиты Нарена. Как мать и законная опекунка, я могла подписать ее своей кровью. Так и было задумано. Не нужно было брать кровь у ребенка. Не нужно было давать Райгару еще один след.

Я поставила вторую каплю у имени сына.

Нарен Тавран.

Все должно было закончиться на этом.

Но капля не впиталась.

Она задержалась на бумаге, круглая, темная по краям.

Нарен стоял рядом со мной и не касался стола. Его рука была в моей. Я почувствовала, как он напрягся.

Кровь Райгара на другой стороне договора вдруг вспыхнула.

Не ярко. Без огня, без дыма, без театра.

Просто серебряная нить поднялась из его подписи и потянулась к строке с именем Нарена.

Бумага под моей рукой стала горячей.

Писарь отшатнулся.

Староста тихо выругался.

Тавия шагнула ближе, но не успела ничего сделать.

Нить коснулась капли, которой я подписала защиту сына.

И обе отметки загорелись одним цветом.

Черным золотом рода Кердан.

Нарен испуганно дернул меня за руку.

— Мама?

Я накрыла его имя ладонью, будто могла спрятать то, что уже увидели все в комнате.

Райгар стоял неподвижно.

Он не смотрел на меня.

Только на строку договора, где кровь его рода сама признала мальчика, которого я пять лет называла только своим.