Карета шла всю ночь.

Сначала под колесами был ровный камень дворцовой дороги, потом мокрая брусчатка столицы, потом промерзшая земля, где каждую яму я чувствовала спиной и животом.

Я не спала.

Не могла.

Стоило закрыть глаза, передо мной вставал зал Совета. Райгар у родового пламени. Миледа рядом с ним. Браслет на ее запястье. Мое кольцо в его ладони.

И его голос.

Уведите ее.

Не объясните.

Не проводите.

Не убедитесь, что она доедет.

Уведите.

Карета подпрыгнула на глубокой колее. Я вцепилась в сиденье и заставила себя дышать ровно.

Ладонь сама легла на живот.

Тепло под пальцами было слабым, но живым. Оно не повторялось постоянно. Только иногда откликалось короткой искрой, будто ребенок внутри еще не умел заявить о себе громче.

Ребенок.

Мой.

Нет. Не мой.

Эсмиры.

Я сжала зубы.

Эта мысль была самой страшной из всех.

Я не знала, кто я теперь. Женщина из другого мира, умершая или вырванная из своей жизни. Чужая жена. Изгнанница. Леди без защиты. Беременная женщина в дороге, которая вела на северную границу.

Но тело было настоящим.

Боль была настоящей.

И ребенок тоже.

Я не имела права развалиться на страх только потому, что происходящее казалось невозможным.

Снаружи скрипели колеса. Иногда переговаривались стражники. Их было трое: двое ехали верхом по бокам, один сидел рядом с кучером. На остановках они не открывали дверь, только бросали мне сухой хлеб и флягу с водой.

Первый раз я попросила остановиться.

Ответил тот, что сидел у кучера:

— Приказ доставить вас к северной границе без задержек, леди.

Леди.

После решения Совета это звучало почти насмешкой.

— Беременной женщине нужна остановка, — сказала я.

Молчание длилось слишком долго.

Потом стражник отозвался:

— В документах сказано другое.

Я поняла.

В документах я была бесплодной.

Удобно.

Для них я не могла быть беременна, потому что бумага уже решила, какой должна быть правда.

Я больше не просила.

Когда рассвело, за узким окном кареты лежала не столица и не богатые земли Керданов. Леса стали ниже, дорога уже, снег глубже. Небо висело низко, серое, тяжелое. Ветер бил в стенки кареты, будто пытался проверить, долго ли продержится тонкое дерево.

Я отодвинула шторку.

Впереди показался каменный столб с выбитым знаком. Два пересеченных клинка и трещина посередине.

Память Эсмиры дернулась.

Старый тракт.

До северной границы еще не меньше суток.

Карета замедлилась.

Я выпрямилась.

Слишком рано.

Слишком пусто вокруг.

Лошади фыркнули, колеса скрипнули по обледенелой земле и остановились.

Дверцу открыли не сразу. Сначала снаружи кто-то спрыгнул с седла. Потом послышался короткий разговор. Слов я не разобрала, но интонацию поняла: спорили не о дороге.

Дверь распахнулась.

В проеме стоял старший стражник. Лет сорока, с жестким лицом и свежим шрамом у подбородка. Вчера у дворца он не смотрел мне в глаза. Сейчас смотрел прямо, но без злости.

Это было хуже.

Злость означала бы личное чувство. А в нем был только приказ.

— Выходите, леди Эсмира.

Я не двинулась.

— Мы уже на границе?

Он помолчал.

— Дальше карета не пройдет.

Я посмотрела мимо него на дорогу. Узкая, но проходимая. Колеи были свежие. По ним недавно шли другие повозки.

— Лжете плохо.

Стражник сжал челюсть.

— Выходите.

Я поднялась. Ноги затекли, платье мешало, плащ был слишком тонким для этого ветра. Когда я ступила на землю, холод сразу пробрался под подол.

Кучер избегал смотреть на меня. Второй стражник отвязывал от кареты мой маленький сундук. Третий держал коня за повод и нервно оглядывался на лес.

— Здесь нет постоялого двора, — сказала я.

Старший молча поставил сундук у моих ног.

— Северный сторожевой дом в двух часах пути.

— В какую сторону?

Он указал на дорогу впереди.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

Я перевела взгляд на его руку.

— А если я пойду назад?

— Не советую.

— Это угроза?

— Это предупреждение.

Ветер бросил мне в лицо колючий снег. Я моргнула и крепче сжала плащ на груди.

— Райгар приказал оставить меня здесь?

Стражник отвел взгляд.

Вот теперь ответ был ясен.

Не Райгар.

Или не только он.

Кто-то изменил приказ. Кто-то решил, что до северной границы я доехать не должна.

На миг мне стало почти спокойно.

Когда понимаешь, что тебя убивают не случайно, страх становится проще. У него появляется лицо, даже если ты его еще не знаешь.

— Кто? — спросила я.

Стражник ничего не сказал.

Я сделала шаг ближе.

— Кто дал вам настоящий приказ?

Он посмотрел на меня устало.

— Идите к сторожевому дому, леди. До темноты доберетесь.

— Вы знаете, что я не доберусь.

— Идите.

Он развернулся.

— Постойте.

Мой голос не дрогнул, и это было единственным, чем я могла сейчас гордиться.

Стражник остановился, но не повернулся.

— Дайте хотя бы теплый плащ. Еду. Кремень.

— У вас есть монеты.

— На пустом тракте они меня согреют?

Кучер дернулся, будто хотел что-то сказать, но старший бросил на него короткий взгляд. Тот сразу замолчал.

Потом стражник снял с седла небольшой кожаный мешок и кинул мне под ноги.

— Хлеб. Сушеное мясо. Нож. Больше не могу.

Не могу.

Значит, все же не совсем мертв внутри.

Я подняла мешок.

— Как вас зовут?

Он помедлил.

— Не нужно.

— Нужно. Я хочу знать имя человека, который мог бы спасти беременную женщину, но решил выполнить чужой приказ.

Он резко повернулся.

На лице мелькнуло не удивление. Страх.

— Вы беременны?

Я не ответила.

Этого было достаточно.

Стражник побледнел.

— В документах...

— В документах я бесплодна, — сказала я. — А под сердцем у меня ребенок. Теперь выбирайте, с какой правдой вам жить.

Он открыл рот.

И снова закрыл.

Сзади тихо выругался второй стражник.

Старший шагнул ко мне, но не успел ничего сказать. Из леса донесся протяжный вой.

Лошади забились.

Кучер вскочил на козлы.

— Надо уходить!

Старший стражник резко обернулся.

Вой повторился. Ближе.

Не волчий.

Память Эсмиры подсказала слово: гармы. Северные твари, похожие на волков только издалека. Хищники, которые охотились на тепло живой крови.

Стражник посмотрел на лес, потом на меня.

Его лицо стало серым.

— Идите к столбу, потом по старой дороге налево. Не сходите с тракта.

— Там сторожевой дом?

Он не ответил.

Карета сорвалась с места так резко, что заднее колесо едва не задело мой сундук.

Я осталась одна.

Среди снега, леса и дороги, которая, возможно, никуда не вела.

Несколько секунд я просто стояла.

Смотрела, как карета удаляется, как темные спины всадников исчезают за поворотом, как следы колес быстро заметает мелкий снег.

Потом из леса снова донесся вой.

Я нагнулась, открыла мешок. Хлеб. Маленький сверток мяса. Фляга. Нож с коротким лезвием. Кремня не было.

Сундук оказался почти бесполезен. Пара платьев, белье, расческа, тонкая шаль, три письма без печатей, которые Эсмира когда-то, видимо, не решилась отправить. Никакой теплой одежды. Никаких лекарств.

Значит, расчет был точным.

Не убить у дворца. Не пачкать руки. Просто оставить на северном тракте женщину, которая официально не беременна, не нужна и не имеет защиты.

Если она исчезнет, никто не задаст неудобных вопросов.

Я закрыла сундук.

Брать его с собой было невозможно. Слишком тяжелый.

Я вытащила шаль, обмотала живот и грудь под плащом, взяла мешок, нож и письма. Зачем письма, сама не знала. Может, потому что в них оставалось что-то от прежней Эсмиры. А может, потому что бумага горит, если повезет найти огонь.

Сундук я оставила у столба.

Пусть те, кто придут за моими костями, увидят: я не села рядом ждать смерти.

Я пошла вперед.

Первые полчаса я держалась только на злости.

Она грела лучше плаща. Не тело, конечно. Но голову. Не давала повернуть назад, лечь в снег, думать о Райгаре, о Миледе, о зале Совета.

Потом злость стала тоньше.

Ноги начали проваливаться в снег по щиколотку. Подол намок и потяжелел. Ветер бил сбоку. Пальцы на руках онемели, хотя я прятала их под плащом. Дорога шла между низкими черными елями, и за каждой казалось движение.

Я не знала этот мир.

Но тело Эсмиры знало страх перед севером.

И этот страх был разумным.

К полудню я увидела первый знак, что стражник соврал не полностью: старая тропа действительно уходила налево от каменного столба. Только называться дорогой она могла лет десять назад. Сейчас ее почти скрыл снег, а на краю стоял покосившийся указатель без надписи.

Я остановилась.

С главного тракта еще можно было вернуться. Может быть, через несколько часов попасть к проезжим. Может быть, дойти до деревни.

Старая тропа вела в лес.

Именно туда, куда мне указал человек, оставивший меня умирать.

Я посмотрела на следы.

На главном тракте были старые колеи. На тропе — свежий отпечаток подковы.

Кто-то недавно свернул туда.

К сторожевому дому?

Или в засаду?

Я присела и коснулась снега. Пальцы почти ничего не чувствовали, но глаза работали. Следов было несколько. Две лошади. Одна телега или легкая повозка.

Люди.

Живые люди лучше гармов.

Не всегда.

Но сейчас выбора почти не было.

Я свернула налево.

Лес сразу стал плотнее. Ветер ослаб, зато тишина сделалась тяжелее. Снег падал крупнее, медленнее. Где-то справа трещали ветки. Я остановилась, сжала нож и вслушалась.

Ничего.

Только собственное дыхание.

И еще один звук.

Тихий, едва различимый.

Плач?

Я пошла осторожнее.

Через несколько десятков шагов между деревьями показалась повозка. Низкая, крытая рваной тканью. Одна лошадь лежала в снегу, не двигаясь. Вторая исчезла. Рядом с повозкой валялось колесо, сломанное у ступицы.

Я замерла.

— Эй? — позвала я.

Ответа не было.

Плач повторился. Уже ближе.

Я обошла повозку с той стороны, где снег был меньше истоптан, и увидела женщину. Она сидела, привалившись к колесу, прижимая к груди маленький сверток. Ее губы посинели. На рукаве темнела кровь.

Она подняла на меня глаза.

— Помогите...

Я опустилась рядом.

— Что случилось?

— Гармы... Муж ушел за помощью... не вернулся.

Я посмотрела на сверток. Ребенок. Совсем маленький. Дышал слабо, открывая рот, но уже почти не плакал.

Женщина была ранена в бок. Плохо. Кровь остановилась не сама, а потому что холод сжал тело.

Я не лекарь.

Эсмира тоже не была лекарем в привычном смысле. Но в ее памяти жили ощущения: ладонь над больным местом, тепло под кожей, чужое пламя, которое можно было поддержать, если знаешь, как не отдать слишком много своего.

Я не знала.

Но ребенок в руках женщины умирал.

Я сняла перчатку зубами и положила ладонь на его грудь.

Там почти не было тепла.

— Что вы делаете? — прошептала женщина.

— Не знаю.

Честный ответ прозвучал страшно.

Я закрыла глаза.

Внутри меня было два тепла. Одно мое, слабое, испуганное. Второе ниже, под ладонью на животе. Маленькое, живое, упрямое.

Не трогать.

Нельзя.

Я не имела права брать силу оттуда.

Тогда я потянулась к другому ощущению — к тому странному жару, который вспыхнул в зале, когда мои пальцы коснулись Райгара.

Брачная связь.

Пусть разрушенная. Пусть преданная. Но не мертвая.

Где-то далеко, за снегом и камнем, было родовое пламя Керданов. Оно отвернулось от меня в зале. Но кольцо я сняла не по своей воле. Клятву разрушили бумагами, а не кровью.

Я стиснула зубы и приказала себе не думать, насколько это безумно.

Тепло откликнулось.

Не сильное. Не послушное.

Но оно пришло.

По ладони побежала боль, будто кожу обожгли изнутри. Ребенок в свертке дернулся, вдохнул резко, с хрипом, и заплакал.

Женщина всхлипнула.

Я отняла руку.

На моей ладони проступило красное пятно, похожее на ожог.

Значит, дар был.

Значит, я могла не только умирать.

— Заверните его плотнее, — сказала я.

Голос дрожал от слабости, но слушался. — Где дорога к сторожевому дому?

Женщина закрыла глаза.

— Нет его.

Я медленно подняла голову.

— Что?

— Сгорел прошлой зимой. Там только стены.

Стражник знал.

Конечно, знал.

Я посмотрела на лес.

Теперь стало ясно: меня отправили не к спасению. Меня отправили в место, где потом никто не будет искать.

Слева хрустнула ветка.

Я резко обернулась.

Между деревьями стоял гарм.

Не волк. Теперь я видела это своими глазами.

Выше, длиннее, с серой кожей под редкой шерстью. Морда узкая, глаза бледные. Он смотрел не на меня. На ребенка.

Женщина зажала рот ладонью.

Я встала.

Ноги подкашивались. Нож в руке казался смешным. Между мной и тварью было шагов двадцать. Достаточно, чтобы понять: убежать мы не успеем.

— Не двигайтесь, — сказала я женщине.

Гарм сделал шаг.

Потом второй.

Я подняла нож.

— Ну давай, — прошептала я. — Сегодня уже многие решили, что я удобная добыча.

Он бросился.

Все случилось слишком быстро.

Я успела только выставить руку. Не с ножом. Другую. Обожженную ладонь.

Страх ударил в грудь, и вместе с ним изнутри рвануло тепло.

Не мягкое, как тогда с ребенком.

Жесткое.

Гарм взвыл.

Передо мной вспыхнула тонкая полоса огня. Не настоящего, не такого, что жрет дерево. Пламя было почти прозрачным, с черной сердцевиной. Оно ударило тварь в морду и отбросило в снег.

Я сама упала на колени.

Живот резко свело.

Нет.

Только не это.

Я прижала ладонь к себе, но боль прошла глубже. В поясницу, вниз живота, в ноги.

Гарм поднялся.

Морда у него была обожжена. Один глаз заплыл темной пленкой. Теперь он смотрел на меня.

И уже не как на добычу.

Как на угрозу.

Я попыталась встать, но не смогла. Перед глазами потемнело. Женщина с ребенком что-то кричала, но я не разбирала слов.

Гарм прыгнул снова.

В этот миг из-за деревьев свистнул арбалетный болт.

Тварь дернулась в воздухе и рухнула на бок, взрывая снег лапами. Второй болт вошел ей в шею. Гарм захрипел и затих.

Я медленно повернула голову.

По тропе шла женщина в темном меховом тулупе. Невысокая, крепкая, с собранными под платок волосами. В руках — арбалет. На поясе — связка ножей и кожаная сумка лекаря.

Она остановилась рядом с гармом, ногой проверила, мертв ли он, и только потом посмотрела на нас.

— Живые?

Женщина у повозки заплакала.

Я хотела ответить, но живот снова свело.

На этот раз сильнее.

Я согнулась, хватая воздух ртом.

Незнакомка сразу оказалась рядом. Арбалет ушел за спину, пальцы легли мне на запястье, потом на щеку, потом на живот.

Ее лицо изменилось.

— Срок маленький?

Я кивнула.

Слова не шли.

— Кровь была?

— Не знаю.

Она быстро распахнула мой плащ, посмотрела на подол и выругалась коротко, без изящества.

Я опустила глаза.

На темной ткани расплывалось пятно.

Не большое.

Но настоящее.

Внутри все стало пустым от ужаса.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, пожалуйста.

Незнакомка посмотрела мне в глаза.

— Слушай меня. Сейчас не падаешь. Не закрываешь глаза. Дышишь ровно и делаешь, что скажу. Поняла?

Я кивнула.

— Как зовут?

Я почти сказала прежнее имя.

То, которое больше не имело значения. То, что осталось в другом мире, если он вообще существовал.

Потом сжала зубы.

— Эсмира.

— Я Тавия. И если хочешь сохранить ребенка, Эсмира, перестань тратить силу на чужих и держись за свою.

— Я не умею.

— Научишься, если выживешь.

Она свистнула.

Из леса вышла широкая серая лошадь с привязанными к седлу сумками. Тавия подхватила меня так уверенно, будто всю жизнь вытаскивала женщин из снега, крови и чужих решений.

Может, так и было.

— Ребенка той женщины... — прошептала я.

— Заберу обоих. Молчи.

— Там... еще могут быть гармы.

— Поэтому и молчи.

Она помогла мне подняться, но ноги не держали. Тавия выругалась снова, уже тише, и перекинула мою руку себе на плечо.

Каждый шаг отдавался болью.

Я пыталась считать вдохи.

Один.

Второй.

Третий.

Не думать о Райгаре. Не думать о Миледе. Не думать о том, что меня оставили умирать, а мой ребенок теперь мог расплатиться за чужую жестокость.

Но мысли все равно возвращались.

Если ребенок погибнет, они победят.

Совет. Ирвент. Миледа. Все, кто стоял в том зале и смотрел, как меня отправляют на север.

Нет.

Я остановилась так резко, что Тавия едва удержала меня.

— Что? — спросила она.

Я прижала руку к животу.

Тепло было там.

Слабое.

Почти незаметное.

Но было.

— Он жив, — сказала я.

Тавия посмотрела на меня внимательно.

— Он?

Я не знала, откуда взялась уверенность.

Но она была крепче страха.

— Да.

Тавия ничего не сказала. Только сильнее перехватила меня за талию.

До ее дома мы добрались уже в сумерках.

Дом стоял на краю небольшого поселения, которое я заметила только тогда, когда между деревьями появились крыши и дым из труб. Не сторожевой дом. Не крепость. Несколько десятков низких домов, обнесенных частоколом, старые ворота, следы саней у колодца.

Люди вышли на шум.

Кто-то забрал раненую женщину и младенца. Кто-то увел лошадь. Кто-то хотел помочь мне, но Тавия рявкнула так, что все отступили.

— В дом. Быстро. Воду греть. Чистые полотна. Отвар державника. И чтобы ни одного лишнего рта у моей двери.

Меня внесли в теплую комнату.

Запах трав, дыма и кислого хлеба ударил в нос. После улицы тепло показалось почти болью. Меня уложили на узкую кровать, сняли промокший плащ, разрезали платье у подола.

Я смотрела в низкий потолок и старалась не потерять сознание.

Тавия работала быстро. Ее руки были грубыми, но точными. Она говорила мало: повернись, выпей, не дергайся, дыши.

Горький отвар обжег язык.

Я проглотила.

— Ребенок? — спросила я.

— Пока держится.

Пока.

Ненавижу это слово.

— Мне нужно точно знать.

Тавия бросила на меня короткий взгляд.

— Точно знают только мертвые. Живые борются.

Она приложила ладонь к моему животу и замерла.

Ее лицо стало совсем серьезным.

— Кто отец?

Я молчала.

Она подняла глаза.

— Я не из любопытства спрашиваю. У ребенка пламя. Слабое, но родовое. Такое не бывает у обычных людей.

— Его отец отказался от меня.

— От тебя или от него?

Я отвернулась к стене.

Горло сжалось.

— Он не знал.

— Значит, дурак.

Я почти рассмеялась. Не получилось.

Тавия накрыла меня шерстяным одеялом.

— Спать нельзя, пока кровь не остановится. Будешь говорить.

— О чем?

— О том, кто хотел твоей смерти.

Я закрыла глаза.

Передо мной снова появился зал Совета. Лица. Свиток. Браслет на руке Миледы. Райгар, который стоял слишком спокойно. Ирвент, произносящий приговор. Стражник, оставивший меня на тракте.

— Список длинный, — сказала я.

— Начнем с первого.

Я открыла глаза.

— Райгар Кердан.

Тавия не изменилась в лице, но в комнате будто стало тише.

— Глава рода Кердан?

— Мой бывший муж.

Она медленно выдохнула.

— Вот как.

— Сегодня он изгнал меня.

— Сегодня?

Я кивнула.

Тавия посмотрела на мой живот.

Потом на обожженную ладонь.

Потом снова на лицо.

— Тогда слушай, бывшая жена дракона. Если хочешь, чтобы ты и ребенок дожили до утра, забудь сейчас о гордости. Будет больно. Я дам отвар. Ты выпьешь. Потом я поставлю печать удержания. Она неприятная, зато может остановить потерю.

— Делайте.

— Не геройствуй. Кричать можно.

— Я не собираюсь умирать молча.

Тавия хмыкнула.

— Это уже лучше.

Боль пришла через несколько минут.

Глубокая, тянущая, упрямая. Тавия держала ладонь на моем животе и что-то тихо говорила. Не заклинание, скорее счет. Мне велела повторять за ней дыхание. Я повторяла. Сбивалась. Начинала снова.

В какой-то миг тепло внутри почти исчезло.

Я резко схватила Тавию за рукав.

— Нет.

— Дыши.

— Он...

— Дыши, сказала.

Я послушалась.

Потому что больше ничего не могла.

Раз.

Вдох.

Два.

Выдох.

Три.

Снова.

Я держалась за этот счет, как за край обрыва. Не за прошлую жизнь. Не за имя Эсмира. Не за ненависть к Райгару.

За маленькое пламя под сердцем.

Оно дрогнуло.

Почти погасло.

И вдруг ответило.

Слабо. Неровно.

Но ответило.

Я заплакала только тогда.

Без звука. Слезы потекли к вискам и впитались в волосы. Не от слабости. От облегчения, которое было таким острым, что почти не отличалось от боли.

Тавия убрала ладонь.

— Кровь остановилась.

Я не сразу поняла смысл.

Потом зажмурилась.

Жив.

Пока жив.

— Спасибо, — прошептала я.

— Благодари утром, если оба проснетесь.

Она поднялась, поправила одеяло и подошла к столу. Налила еще отвара, вернулась, помогла мне приподняться.

— Пей.

Я выпила.

На этот раз горечь почти не чувствовалась.

— Тавия.

— Что?

— Почему вы помогли?

Она посмотрела на меня так, будто вопрос был глупым.

— Потому что ты лежала в снегу и истекала кровью.

— Многие прошли бы мимо.

— Многие и проходят.

Она забрала пустую чашку.

— Но не я.

Ответ был простой.

И почему-то от него стало тяжелее.

Сегодня люди, обязанные защищать меня по клятвам и законам, оставили меня умирать. А чужая женщина с арбалетом вытащила из снега и даже не спросила, чем я заплачу.

Мир оказался страшнее, чем я думала.

И честнее.

Тавия уже собиралась уходить, когда я снова заговорила:

— Я не вернусь к нему.

Она остановилась у двери.

— К кому?

— К Райгару.

— Я не спрашивала.

— Все равно. Я не вернусь. Не напишу. Не буду просить. Не позволю забрать ребенка.

Тавия посмотрела на меня долго. Сухо. Без жалости.

— Тогда выживай. Мертвые матери детей не защищают.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в теплой комнате, где пахло травами, кровью и дымом из печи.

За окном выл ветер.

Я лежала неподвижно, боясь лишний раз пошевелиться. Ладонь снова была на животе. Под пальцами иногда отвечало крошечное тепло.

Сын.

Я не знала, почему была уверена. Но больше не сомневалась.

Мой сын.

Не наследник Райгара.

Не собственность рода Кердан.

Не ошибка в документах.

Мой.

Я смотрела в темноту и повторяла это про себя, пока боль не стала глуше.

Мой сын.

Моя жизнь.

Мое новое имя.

А потом под утро, когда я почти провалилась в тяжелую дрему, дверь резко открылась.

Тавия вошла с лампой в руке. Лицо у нее было жестким.

— Эсмира.

Я попыталась подняться.

— Что?

— У ворот люди.

Сон сразу исчез.

— Чьи?

Тавия поставила лампу на стол.

— Пока не знаю. Но один из них спрашивал, не находили ли мы на тракте темноволосую женщину в дорогом платье.

Я медленно села, прижимая одеяло к груди.

Живот тут же отозвался болью.

— Они от Райгара?

Тавия взяла со стены арбалет.

— Вот сейчас и выясним.

За окном ударили в ворота.

Один раз.

Второй.

Третий.

Не просьба.

Требование.

Я прижала ладонь к животу и впервые за эту ночь поняла: северная дорога еще не закончилась.