Я осталась одна.

За окном сад Элсмеров сиял утренней росой. Белые розы качались на ветру, аккуратные, ухоженные, посаженные вместо северного терновника. Рован приказал выкорчевать старые кусты через месяц после свадьбы с моей матерью. Сказал, что они портят вид.

Терновник жгли во дворе до вечера.

Я тогда плакала в спальне и думала, что плачу из-за цветов.

Нет.

Даже в четырнадцать я понимала, что с корнями вырывают не кусты.

На туалетном столике блеснуло серебро.

Кулон.

Белый ворон в терновом круге.

Я подошла к столику, взяла украшение и сжала в ладони так крепко, что края впились в кожу. Маленькая боль вернула голову на место.

В первой жизни я потеряла кулон за неделю до ареста.

Во второй — не сниму даже во сне.

Я застегнула цепочку на шее.

Серебро легло у сердца холодным обещанием.

В дверь осторожно постучали.

— Миледи? — голос камеристки дрожал. — Можно?

— Входи, Марта.

Девушка вошла с чёрным платьем на руках. Она выглядела моложе, чем я помнила. В двадцать два человека ещё верит, что аккуратность и честная служба способны защитить от чужой власти.

Марта не знала, что через год Рован отправит её в прачечную за «дерзость». Не знала, что через два года пропадёт из дома. Не знала, что прежняя я спросит о ней слишком поздно.

Я знала.

И мне очень не нравилось, сколько людей вокруг меня ещё не знали своего будущего.

— Может, голубое? — осторожно предложила Марта. — Госпожа графиня велела…

— Чёрное.

— Граф сочтёт наряд вызывающим.

— Граф много чего считает своим делом.

Марта замолчала.

Я смотрела на себя в зеркало, пока она застёгивала платье. Ткань была плотной, строгой, без жемчуга у горла. В первой жизни я не любила его. Мать однажды сказала, что в чёрном я становлюсь похожа на отца.

Тогда я сняла платье.

Сейчас поняла: лучшего комплимента она мне не говорила.

— Волосы ниже, — сказала я. — Без жемчуга.

— Но госпожа графиня…

— Передай госпоже графине, что у меня проснулся вкус.

Марта замерла с лентой в руках.

Я почти усмехнулась. В доме Элсмеров даже вкус принадлежал не мне.

Пока она заплетала волосы, я рассматривала комнату внимательнее. Письменный стол. Шкатулка. Ключи. Маленький кинжал для вскрытия писем с белым вороном на рукояти. Отец подарил его вместе с кулоном.

— Кто сегодня подаёт завтрак? — спросила я.

— Томас и Нелли, миледи.

Томас.

Значит, он ещё в доме.

— После завтрака пришли ко мне Томаса. Одного.

Марта подняла глаза в зеркале.

— Да, миледи.

— И ещё. С сегодняшнего дня все письма на моё имя несут сначала мне. Не графине. Не графу. Мне.

— Но распоряжение по дому…

Я повернулась.

— Я — Элиана Вейр. Запомни сама и скажи тем, кто забыл слишком быстро.

Марта присела в реверансе.

Испуганно. Но всё же присела.

Для утра после смерти неплохое начало.

Коридоры дома Элсмеров пахли воском, лилиями и чужим порядком. В первой жизни я считала дом красивым. Светлый камень, высокие окна, зеркала в золочёных рамах. Позже поняла: красота здесь работала как предупреждение. Гость видел дорогие ковры, ровные букеты, слуг с опущенными глазами — и сразу верил хозяину.

Кому поверят раньше: безупречному графу или девушке, у которой, как все говорят, нервы?

У лестницы стояли две горничные. Увидев чёрное платье и кулон Вейров, обе опустили головы.

Слуги видят всё.

Жаль, я поняла слишком поздно.

Теперь — вовремя.

В малой солнечной гостиной уже сидела мать.

Селеста Вейр, ставшая графиней Элсмер, выглядела так, словно утро придумали ради неё. Светлые волосы уложены мягкими волнами. Платье цвета сливок. На лице привычная нежная усталость женщины, которую все обязаны беречь.

Рован стоял у окна с чашкой кофе.

Высокий, сухой, красивый неприятной красотой тонкого ножа. Ни одной лишней складки на одежде, ни одного резкого движения. Он умел входить в комнату так, что остальные невольно начинали говорить тише.

Он повернулся первым.

Взгляд скользнул по платью, по кулону, по лицу.

На кулоне задержался дольше.

— Доброе утро, дитя, — сказал он.

Дитя.

Одно слово, которым меня годами ставили ниже стола.

Не наследница. Не леди Вейр. Не дочь своего отца.

Дитя, которому нужен взрослый мужчина с ключами от всех дверей.

Я подошла к столу.

— Доброе утро, граф Элсмер.

Чашка застыла у его губ.

Мать подняла глаза.

— Элиана.

В её голосе уже звучало предупреждение. Мягкое. Почти ласковое. Прежняя я сразу бы села, извинилась за платье и постаралась больше не тревожить утро.

Я спокойно разложила салфетку на коленях.

— Ты плохо выглядишь, — сказала Селеста. — Тебе снились кошмары?

Кошмар длился восемь лет.

— Да.

Мать вздохнула с облегчением. Объяснение нашлось. Удобное, приличное, без нужды слушать меня по-настоящему.

— Вот почему ты выбрала такой наряд. После смерти отца прошло пять лет, милая. Траур не должен возвращаться всякий раз, когда тебе тяжело.

Я налила чай.

Рука не дрогнула.

— Я не в трауре по отцу.

Рован улыбнулся.

— Рад слышать. Прошлое полезно помнить, пока оно не начинает управлять живыми.

— Я надела чёрное по будущему.

Селеста нахмурилась.

— Что за странные слова?

— Дурной сон, мама.

Слово «мама» раньше само просилось на язык. Во время грозы. Болезни. Ожидания отца с северной дороги. Потом стало тяжелее. После площади — почти чужим.

Но для завтрака в доме Элсмеров подходило.

Рован сел напротив.

Томас подал ему тарелку, затем отступил к стене. Седые виски. Рассечённой брови ещё нет. Через восемь лет на площади я увижу кровь на том же месте.

Я встретилась с ним взглядом.

Томас едва заметно опустил подбородок.

Он помнил моего отца.

Хорошо.

Память тоже оружие. Только её надо вынуть из ножен.

— Я слышал, вчера ты снова отказалась смотреть бумаги управляющего, — сказал Рован. — Молодой наследнице полезно понимать счета своего рода.

— Полностью согласна.

Он чуть приподнял бровь.

В первой жизни я ответила иначе: сказала, что не разбираюсь в цифрах. Он улыбнулся и произнёс: «И не должна, пока рядом есть семья».

Через два месяца мать подпишет доверенность на временное управление частью активов Вейр. Через год временное станет почти полным. Мне оставят деньги на платья и право благодарить.

— Значит, после обеда мы займёмся бумагами вместе, — продолжил Рован. — Я объясню основные положения.

— Не нужно.

Селеста положила вилку на тарелку.

— Элиана.

— Я приглашу независимого поверенного дома Вейр. Пусть подготовит свод по счетам, землям, долгам и переводам за последние пять лет.

Тишина упала быстро.

Даже розы за окном будто перестали шевелиться.

Рован смотрел на меня внимательно. Почти ласково. Врач так смотрит на больного, который назвал неправильный день недели.

— Боюсь, поверенный твоего отца давно отошёл от дел.

Ложь.

Мастер Грейвс не отошёл. Его отстранили. Письма возвращали нераспечатанными. Позже он умрёт от лихорадки в маленьком доме у городской стены, а в доме Элсмеров никто даже не наденет тёмную ленту.

— Я решу, к кому обратиться.

Рован улыбнулся уже тоньше.

— Кто посоветовал тебе такие меры?

— Отец.

— Твой отец умер, когда ты была ребёнком.

— Но успел научить меня читать.

Селеста резко встала.

— Хватит. Я не понимаю, откуда такая жестокость.

Жестокость.

Я повернула голову.

Мать прижимала пальцы к груди. В глазах уже блестели слёзы. Красиво. Безупречно. Почти как в день казни.

— Я говорю о своих правах.

— Ты говоришь так, будто мы враги.

Я посмотрела на неё долго.

— А разве нет?

Она отшатнулась.

Рован поднялся. Без спешки. С выражением мужчины, которому приходится защищать слабую жену от неблагодарной дочери.

— Элиана, извинись перед матерью.

В первой жизни я извинилась бы уже трижды.

Теперь положила ладонь на кулон.

Серебро потеплело под пальцами.

— За вопрос не извиняются.

— За неблагодарность — да.

Он подошёл ближе. От него пахло кофе, дорогим мылом и мятными пастилками. Я помнила тот же запах в день, когда он убеждал меня согласиться на брак с Кассианом.

«Герцог Морвен даст тебе защиту, дитя».

Защита ждала меня на чёрном помосте.

— Ты плохо спала, — сказал Рован мягко. — Тебя тревожит приближающийся сезон. Юным девушкам свойственны резкие страхи.

— Вы так часто называете мои мысли страхами, граф, что однажды сами поверите.

Его глаза потемнели.

На миг маска треснула. Совсем чуть-чуть. Но я прожила рядом достаточно долго, чтобы узнать настоящий гнев под вежливостью.

— Я забочусь о тебе.

— Нет. Вы управляете тем, что вам не принадлежит.

Селеста резко вдохнула.

— Элиана!

Рован поднял руку, останавливая её.

— Пусть говорит. После дурного сна человеку нужно выплеснуть яд.

Яд.

Как удачно.

Я улыбнулась.

— Согласна. Яд нельзя держать внутри.

Он понял не всё. Но почувствовал край.

— Томас, — сказала я, не отводя взгляда от отчима.

Старый лакей шагнул вперёд.

— Да, миледи.

— После завтрака принесите в мой кабинет журнал входящей корреспонденции за последний месяц. И ключ от нижнего почтового шкафа.

Рован повернулся к нему.

— Томас, распоряжения по почте проходят через моего управляющего.

— Больше нет, — сказала я.

Лакей застыл между нами.

Я не ждала мгновенной верности. Люди, которых годами приучали бояться, не бросаются в бой после первой красивой фразы. Им нужно доказательство, что новый хозяин выдержит удар.

— Томас, — повторила я. — Вы служили моему отцу?

— Да, миледи.

— Присягали дому Вейр?

Он выпрямился.

— Да, миледи.

— Тогда я жду журнал через полчаса.

Томас поклонился.

— Будет исполнено.

Рован не остановил его.

Умный враг не начинает войну при свидетелях, пока не знает, сколько свидетелей уже потерял.

Селеста снова села. Пальцы дрожали над салфеткой.

— Ты стала чужой за одну ночь.

Я почувствовала усталость.

Не жалость. До жалости мне ещё далеко.

Передо мной сидела женщина, которая через восемь лет отвернётся на площади. Женщина, чьё имя дали мне вторым, словно имя могло заменить материнство.

— Нет, мама. Я просто перестала быть удобной.

Она закрыла лицо рукой.

Рован склонился к ней.

— Не тревожься. Я поговорю с Элианой позже.

— Нет, — сказала я.

Он медленно повернул голову.

— Прости?

— Наедине мы больше не разговариваем. Все беседы — при свидетелях.

Селеста прошептала молитву.

Рован тихо рассмеялся.

— Дитя, ты выставляешь меня чудовищем.

Я поднялась.

— Чудовищам часто мешает зеркало.

Разрешения выйти я не стала ждать.

В коридоре воздух показался холоднее. Или кровь наконец перестала кипеть.

Марта стояла у стены с таким видом, будто молилась сразу всем богам. Увидев меня, отступила.

— Миледи…

— В мой кабинет.

Мы пошли молча.

У поворота я остановилась. В конце коридора, рядом с высокой вазой, стоял мальчик-паж лет четырнадцати. Бледный. Слишком неподвижный. В первой жизни он потом станет человеком управляющего Рована. Или уже был им.

— Как тебя зовут?

Мальчик вздрогнул.

— Финн, миледи.

— Финн, передай управляющему: все ключи от комнат, где хранятся бумаги Вейр, должны лежать у меня до полудня.

— Но господин Берн…

— Если господин Берн захочет возразить, пусть придёт лично. И захватит документы, на основании которых удерживает ключи.

Финн сглотнул.

— Да, миледи.

Он побежал так быстро, словно за ним пустили собак.

Марта шла рядом, не поднимая глаз.

— Вы правда хотите смотреть бумаги сами?

— Да.

— Там много печатей, счетов, старых договоров…

— Значит, начнём с тех, которые кто-то очень не хочет показывать.

Мой кабинет находился в восточном крыле. В первой жизни я почти им не пользовалась. Комната казалась скучной: дубовый стол, книжные шкафы, карта северных земель на стене. После свадьбы Кассиан сказал, что молодой герцогине ни к чему девичьи бумаги, и кабинет закрыли.

Теперь я открыла дверь и замерла.

Карта всё ещё висела на стене.

Северный обрыв. Чёрный лес. Перевал Мёрзлой реки. Родовой замок, отмеченный серебряной точкой.

Дом.

Не дом Элсмеров, где розы душили свет.

Настоящий дом.

Я подошла к карте и коснулась пальцами северной границы.

— Марта, мне нужен список всех людей отца, которых уволили за последние пять лет.

— Не знаю, есть ли такой список.

— Тогда составим. Начни с тех, кого помнишь. И никому не говори.

— Даже госпоже графине?

Я обернулась.

— Особенно ей.

Марта побледнела, но кивнула.

Через полчаса Томас принёс журнал.

Не один.

За ним шёл худой мужчина с острым носом и связкой ключей на поясе. Управляющий Берн. Верный пёс Рована. В первой жизни он улыбался мне, пока уносил письма дяди.

— Леди Элиана, — сказал Берн. — Возникло недоразумение. Почтовый шкаф относится к общему управлению домом.

— Положите ключи на стол.

— Боюсь, без распоряжения графа…

— Вы получаете жалованье из средств Элсмеров или из счетов Вейр?

Он моргнул.

— Управление смешанное, миледи.

— Значит, сами не знаете, кто вам платит?

Томас закашлялся в кулак.

Берн покраснел.

— Я служу дому.

— Какому?

Пауза сказала больше ответа.

Я села за стол.

— Ключи.

Берн медлил.

Я открыла ящик и достала маленький кинжал для вскрытия писем. Серебряная рукоять, белый ворон на навершии. Положила перед собой.

Не угрожала.

Просто напомнила, что бумагу можно вскрывать разными способами.

Берн снял связку с пояса и положил на стол.

— Граф будет недоволен.

— Передайте ему мои соболезнования.

Управляющий ушёл с прямой спиной, но у двери споткнулся о край ковра.

Когда шаги стихли, Томас поставил передо мной журнал.

— Миледи, — сказал он тихо, — не все письма попадали сюда.

Я подняла взгляд.

— Какие?

Он посмотрел на Марту. Потом на дверь.

— С северной печатью. От лорда Адриана Вейра.

Сердце ударило так сильно, что пальцы сжались на краю стола.

— Сколько?

— Не меньше четырёх за последний год. Я видел два. Остальные забирал Берн.

В первой жизни мне сказали, что дядя молчит.

Что Адриан Вейр ненавидит мою мать, а вместе с ней и меня. Что северная ветвь рода ждёт моей ошибки. Что лучше не тревожить старые обиды.

Ложь снова говорила ласково.

— Последнее письмо? — спросила я.

Томас понизил голос.

— Должно прийти завтра. Гонец с севера останавливается у старой почтовой башни перед рассветом. Если письмо снова перехватят, вы его не увидите.

Завтра.

То самое письмо.

В прошлой жизни я сожгла его, даже не дочитав. Вернее, сожгла подделку. Бумагу, где дядя якобы называл меня слабой дочерью слабой женщины и требовал передать управление Ровану.

Я поверила.

Я сама бросила в огонь путь домой.

В кабинете стало тихо.

Каэль дошёл до помоста, когда спасти уже почти ничего было нельзя.

Адриан пытался достучаться раньше — письмами, гонцами, упрямыми предупреждениями, которые до меня не доходили.

Они оба тянули ко мне руки из разных концов моей жизни.

А я стояла посередине с завязанными глазами и называла цепи заботой.

— Томас.

— Да, миледи.

— До рассвета найдите мне надёжного кучера. Не из людей графа.

Он смотрел на меня долго.

Потом сказал:

— Найду.

— Марта, приготовь дорожное платье. Тёплый плащ. Без гербов Элсмеров.

— Вы поедете к почтовой башне?

Я снова посмотрела на карту.

Север ждал за нарисованной линией гор.

— Нет, — сказала я. — Я поеду дальше.

Томас впервые улыбнулся.

Слабо, почти незаметно.

— К лорду Адриану?

Я коснулась кулона.

Белый ворон под пальцами стал тёплым.

— Пора узнать, сколько лет я ненавидела единственного родного человека, который пытался меня спасти.

За окном ветер ударил в розовые кусты.

Белые лепестки осыпались на мокрую землю.

Утро только началось.

А сад Рована уже терял цвет.