Ливия Рейн не собиралась предавать Элиану Вейр.

Во всяком случае, сначала ей самой так казалось, потому что предательство — это ведь что-то громкое, страшное, с ночными письмами, тайными встречами и словами, после которых уже нельзя сделать вид, будто ничего не случилось. А у Ливии всё началось гораздо тише. С желания стоять рядом. Просто рядом с девушкой, на которую смотрели иначе, чем на неё.

Элиана не была плохой, что и раздражало больше всего. Будь она злой, капризной или надменной, Ливии было бы куда легче. Можно было бы шептаться в углу, закатывать глаза, жаловаться на высокомерие древних родов и чувствовать себя правой, но Элиана делилась лентами, книгами, приглашениями и однажды даже отдала ей серьги с голубыми камнями, потому они больше подходят к её глазам.

Вот после таких подарков и хотелось плакать.

Не от благодарности даже, хотя благодарность тоже была, а от той унизительной смеси чувств, когда тебе тепло от чужой доброты, но в то же время хочется, чтобы эта доброта принадлежала не тебе как подруге, а тебе самой как хозяйке всего этого света.

— Пойдём со мной, — сказала Элиана на первом большом приёме, когда Ливия стояла у стены и делала вид, что ей совсем не неловко среди девушек, чьи платья стоили больше годового дохода её отца. — Там будет скучно одной.

Она сказала это так просто, будто и правда брала Ливию с собой не из жалости, а потому что хотела видеть рядом. И Ливия пошла. Разумеется, пошла. Улыбнулась, взяла её под руку и почти сразу почувствовала, как изменились взгляды. Её заметили. Не саму по себе, конечно, а рядом с Элианой Вейр, но разве в начале это имело значение?

В начале — нет.

Позже — очень.

Потому что рядом с Элианой всегда было место, но это место оставалось рядом. Не впереди, не в центре, не под тем самым взглядом, которым мужчины провожали наследницу древнего рода. Элиана могла быть тихой, могла краснеть, могла не понимать половину намёков, могла доверчиво смеяться над словами Ливии, но всё равно именно она была Вейр, и только ее имя открывало двери, её кулон узнавали, её мать жалели, её покойного отца уважали, а её будущий брак обсуждали так, будто речь шла не о девушке, а о новой границе между сильными домами.

Ливия же оставалась "милой" подругой.

Очень удобное звание, если не задумываться, и как же мало в нём собственного веса.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказала Элиана перед балом, поправляя ей ленту на рукаве.

— Ты тоже, — ответила Ливия и почти не солгала, потому что Элиана действительно была прекрасна.

Только хуже всего было не это.

Хуже всего было то, что она была на своём месте, и особенно в этом светлом платье, с серебристо-русыми волосами, с белым вороном у горла и немного растерянной улыбкой, из-за которой всем вокруг хотелось либо защитить её, либо воспользоваться этой растерянностью. А Ливия, глядя на неё, всё чаще думала, что мир устроен несправедливо: одним дают имя, дом, состояние и жалость двора, а другим приходится всю жизнь улыбаться так, чтобы их не забыли пригласить в следующий раз.

Потом появился Кассиан Морвен.

Он улыбнулся Элиане.

Разумеется, Элиане, кому же еще.

Ливия стояла рядом, держала веер и чувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается, и не потому, что она сразу влюбилась. Нет, было бы слишком красиво и слишком просто. Скорее ей вдруг захотелось, чтобы хоть раз такой мужчина посмотрел не сквозь неё, не мимо, не как на приложение к чужой наследнице, а прямо на неё.

— Он так на тебя смотрит, — прошептала Ливия позже, когда Элиана, раскрасневшаяся после танца, пыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло. — Эли, он точно влюблён.

Элиана смутилась так искренне, что Ливии стало почти стыдно.

Почти.

Потому что стыд быстро отступил, когда она поняла, что если Элиана выйдет за Морвена, то рядом с ней откроется ещё больше дверей. Дом Морвенов, приёмы, ужины, новые знакомства, новые возможности. И Ливия убедила себя, что радуется за подругу не только поэтому, хотя где-то глубоко уже знала: не только.

Кассиан впервые посмотрел на неё саму через месяц.

Это случилось в зимнем саду, где Элиана задержалась у окна, рассматривая белые розы, а Ливия стояла чуть в стороне и пыталась не мёрзнуть в тонком платье, потому что красота, как выяснилось, часто не дружила с погодой. Веер выскользнул у неё из пальцев, и Кассиан поднял его раньше слуги.

— Леди Рейн, — сказал он, протягивая веер, — вы слишком хорошо умеете оставаться незаметной.

Ливия улыбнулась, хотя сердце почему-то ударило сильнее.

— Разве это плохо?

— Нет, — ответил он и посмотрел так, будто она вдруг стала не тенью у чужого плеча, а человеком, которого стоит разглядеть. — Иногда незаметные люди видят больше всех.

Вот тогда то всё и началось.

Не с поцелуя, не с клятвы, не с тайного письма, которое можно было бы сжечь и поставить точку. Всё началось с того, что Ливия впервые почувствовала: её заметили не потому, что рядом стояла Элиана. И это оказалось таким сладким, таким опасным чувством, что она потом ещё долго возвращалась к нему мыслями, как к украденной конфете, которую стыдно есть, но невозможно выбросить.

Она говорила себе, что ничего плохого не делает. Ну подумаешь, сказала Кассиану, что Элиана боится резких решений. Ну подумаешь, передала, что Ровану трудно с упрямством падчерицы. Ну подумаешь, однажды не сказала Элиане, что Морвен в тот вечер говорил вовсе не с советником, как объяснил потом, а с её отчимом в малой гостиной.

Это же были мелочи.

А из мелочей, как удобно думала Ливия, предательство не складывается.

Оно ведь должно быть большим.

А потом однажды стало поздно считать.

Элиана всё больше доверяла Кассиану, хотя иногда смотрела на него так, будто не до конца понимала, почему ей рядом с ним то тепло, то страшно. Ливия в такие минуты обнимала её, говорила, что любовь всегда пугает, что герцог просто серьёзный человек, что счастье не обязано быть лёгким. И чем чаще она это повторяла, тем легче становилось верить самой.

Ведь если Элиана счастлива, значит, Ливия ничего не украла.

Если Элиана сама идёт туда, куда её ведут, значит, никто её не толкает.

Если Кассиан смотрит на Ливию чуть дольше положенного, значит, это просто благодарность за помощь.

Так удобно, и так низко и мерзко.

Но понимать это Ливия начала только на площади.

Элиана стояла в серебряных цепях, и всё вокруг было слишком настоящим: серое небо, чёрный помост, лица людей, которые пришли посмотреть на смерть, будто на редкое представление. Кассиан молчал. Рован смотрел спокойно. Селеста была бледна и прекрасна в своей скорби, а Ливия прижимала платок к губам, потому что так полагалось хорошей подруге.

Слёзы текли легко.

Плакать она умела.

И только когда клинок опустился, Ливия вдруг поняла, что чужой свет нельзя забрать себе, даже если очень долго стоять рядом.

Его можно только погасить.

А потом остаться в темноте и делать вид, что ты не сама закрыла ладонью пламя.