— Понимаете, — забормотал задержанный, — там… ну кое-какие подарки… одной знакомой… Прошу вас, только не сообщайте моей жене…

Кривцов кивнул оперативнику, тот раскрыл портфель Семенова, вытащил из него несколько старых газет, показал их задержанному. Тот выпучил глаза. Удивление его было искренним, но майор госбезопасности все же уточнил:

— Это ваше, гражданин Семенов?

— Не-ет, — проблеял он. — И портфель не мой… Мой старый, потертый, уголки пообтрепались…

— Почему же вы взяли чужой портфель?

— Это не я… Этот тот… взял мой портфель, а уж его, машинально…

Кривцов понял, что это пустышка. Андерсон специально сцапал портфель заведующего кондитерской, чтобы навести контрразведку на ложный след, а сам… Майор госбезопасности взял трубку телефона, набрал номер отдела наружного наблюдения.

— Кривцов… Ну что там? — спросил он. — Ясно. Продолжайте наблюдение.

Посмотрел на дрожащего Семенова, протянул ему паспорт.

— Приношу вам свои извинения, товарищ заведующий кондитерской. Служба. Надеюсь, вы понимаете о необходимости сохранить случившиеся в тайне.

Тот взял паспорт, медленно поднялся, закивал.

— Разумеется, гражда… товарищ начальник, — пробормотал он. — Никому ни слова…

— Это в ваших же интересах, — напутствовал его майор госбезопасности, вставая. — Проводите, товарища.

Оперативник подхватил того под локоток и вывел в коридор. Кривцов закурил. Наружка доложила, что объект после кафе вернулся в гостиницу и сидит там. Почему? Контакт с нужным человеком не состоялся или заметил слежку?.. А что если?.. Он опять схватил трубку.

— Дайте мне имена других пассажиров, прибывших из Стокгольма… Так… Так… Который из них блондин?.. Алек Снуур… Где он сейчас?.. Не знаете… Установить срочно!

Берлин, штаб Западного фронта, бывшее здание Министерства авиации. 17 ноября 1941 года.

Грибник вошел в мой кабинет как раз тогда, когда я подписывал груду приказов, касающихся охраны порядка в освобожденном нами Берлине. Комендантом города был назначен и утвержден Ставкой Берзарин, но порой его полномочий не хватало.

— Георгий Константинович, — сказал начальник особого оперативного отдела, протягивая листок, — шифровка из Москвы.

Я взял у него листок, прочитал: «По данным разведки, сегодня в городе Фленсбург, гросс-адмирал Дёниц и генерал-полковник Йодль подписали сепаратное соглашение с британцами. Они передают остатки вермахта под командование союзников. Примите меры.»

Слова были сухими, официальными, но за ними стояло то, что было понятно без подсказок, а именно нарушение условий капитуляции. Немцы, ожидаемо, легко спелись с так называемыми «союзниками».

Мы брали Берлин, мы диктовали условия, а теперь наши «союзники» пытались сохранить немецкую армию, наверняка, для того, чтобы использовать ее против нас. Снова. Что ж, знакомая логика. Наглосаксы своих методов не меняют.

— Когда они успели? — спросил я.

— Подписано сегодня утром. Мои люди во Фленсбурге подтверждают, что Йодль уже отдал приказ частям вермахта в Шлезвиг-Гольштейне перейти под британское командование.

— А ближайшая база британцев сейчас где?

— В Норвегии. У них там небольшой гарнизон в Кристиансанне. Связь с Фленсбургом — по радио и через патрульные катера.

Я положил листок на стол. Вызвал начальника штаба.

— Герман Капитонович, — сказал я ему. — Пригласите ко мне Жадова и Копца.

— Есть, товарищ командующий.

Через двадцать минут в кабинете собрались генерал-майор Жадов, командир 4-го воздушно-десантного корпуса, и генерал-лейтенант Копец, командующий 9-й воздушной армией. По лицам было видно, что они готовы выполнить любое новое задание.

— Товарищи, — начал я, — Дёниц подписал соглашение с британцами. Он передает остатки вермахта под командование союзников. Это нарушение условий капитуляции. Мы должны предотвратить новую войну. Поэтому приказываю арестовать так называемое «переходное правительство» Дёница во Фленсбурге и доставить в Берлин.

— Какие сроки? — спросил Жадов.

— Даю вам двенадцать часов на подготовку. Вылет завтра, в девять ноль ноль.

— Где садиться? — спросил Копец, подходя к карте.

— Вот здесь, — я провел пальцем по карте. — На берегу Кильского залива, западнее Фленсбурга есть военный аэродром. Гарнизон — не больше роты. Сразу огонь не открывайте. Пусть «Илы» покружат над аэродромом. Если зенитки начнут пальбу, подавить. Затем высадка десанта. Товарищ Жадов, сколько человек можете поднять?

— Три батальона. Около тысячи бойцов.

— Этого достаточно. Дёниц — не Гитлер. У него нет личной дивизии СС. Две роты охраны, не больше.

Жадов кивнул.

— Ваша задача занять штаб, арестовать правительство. Если фрицы окажут сопротивление, открывайте огонь на поражение, но постарайтесь обойтись без лишней крови.

— Задача понятна, товарищ командующий.

Я повернулся к Копцу:

— Обеспечьте подавление ПВО и прикрытие с воздуха. Если британцы попытаются вмешаться, подойдя с моря, открывайте предупредительный огонь. Если пойдут на прорыв, докладывайте немедленно.

— Есть, товарищ командующий.

Москва. 17 ноября 1941 года.

Из прибывших рейсом из Стокгольма, только двое имели отношение к посольству Швеции. Густав Андерсон и Алек Снуур. И если первый был послан лишь для того, чтобы отвлечь внимание, то следовательно агентом является второй.

И пока контрразведка пасла ложную цель, этот настоящий агент мог уже выйти на связь с человеком Скорцени в Москве. Следовательно и яд для Мюллера уже мог быть передан в Лефортово. Как бы то ни было, наружка должна была найти Снуура.

Думая об этом, Кривцов вышел из кабинета начальника отделения, вышел во двор и сел в машину. Через двадцать минут поступил доклад, что Алек Снуур, прибывший тем же рейсом из Стокгольма, что и Андерсон, в настоящий момент находится в посольстве.

Смысла в этих сведениях не было ни малейшего. У Снуура дипломатический иммунитет и если его задерживать, то с поличным. В противном случае все это чревато международным скандалом, а следовательно, Берия снимет голову с него, майора госбезопасности.

Нужно было принимать решение, которое позволит схватить того, кому Снуур должен был передать средство устранения Мюллера. И Кривцов решил, что сейчас ему нужно быть в Лефортовской тюрьме.

Через час после того, как Андерсон встретился с Семеновым, плотный высокий мужчина вышел из своей квартиры, сел в троллейбус и доехал до Лефортова. У ворот тюрьмы он предъявил удостоверение сотрудника тюремного госпиталя.

По легенде, доктор Шульгин должен был сделать обход некоторых заболевших заключенных. Охрана пропустила его без задержек, потому что таков был приказ начальника тюрьмы, отданный по требованию майора государственной безопасности.

Сам Кривцов, находившийся в здании тюрьмы, получил сообщение: «Объект вошел. Направляется к больничному корпусу», после чего был сопровожден лично капитаном госбезопасности Ивашко в бывшую камеру бывшего шефа Гестапо.

Утечку сведений о том, что особый заключенный переведен в тюремную больничку, распустили намеренно. После чего бывший шеф Гестапо был водворен в новую одиночную камеру, о чем знали только трое — Кривцов, Ивашко и сам Мюллер.

И теперь вместо него в камере при больничном корпусе лежал переодетый майор госбезопасности. Он валялся на койке, с забинтованной головой, лицом к стене, ожидая, когда лжемедик придет ему делать укол.

Агент Скорцени вошел в палату, не подозревая о подвохе. Он приблизился к койке, достал из кармана ампулу и шприц, наклонился над «больным». Обратился к нему по-немецки, одновременно заполняя шприц жидкостью из ампулы:

— Krank, legen Sie sich bitte auf den Rücken.

— Руки вверх, — сказал Кривцов, резко поворачиваясь и наставляя на агента пистолет.

Лжемедик замер, выронив шприц. Майор госбезопасности едва успел подхватить его. Из коридора вбежали оперативники. Они схватили Шульгина прежде, чем тот успел раскусить другую ампулу, зашитую в воротник врачебного халата.

— Обыскать его, — приказал Кривцов, поднимаясь с койки.

При агенте нашли ампулу с ядом и миниатюрный фотоаппарат, заряженный пленкой. Его задержали, доставили в кабинет начальника тюрьмы. За ним последовал и майор госбезопасности.

Через час, после непродолжительного допроса, выяснилось, что настоящее имя лжемедика Кирилла Шульгина Карл Шульц, он давний сотрудник абвера, завербованный Скорцени. Его задание было ликвидировать Мюллера и передать подтверждение Снууру.

Берлин, штаб Западного фронта. 18 ноября 1941 года.

Я понимал, что захват Дёница с подельниками, это лишь часть операции. Еще предстояло разоружить остатки вермахта, переданные самозванным рейхспрезидентом под командование союзников. Быстро и жестко, чтобы они не успели организовать сопротивление.

— Соедините меня с Лелюшенко, — сказал я, сняв трубку.

Через минуту в трубке раздался голос командующего 47-й армией.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Дмитрий Данилович, ваша задача выдвинуться к Любеку и Килю. Заблокировать порты. Разоружить все части вермахта, которые там находятся. Если британцы попытаются высадиться или вмешаться — открывать огонь без предупреждения.

— Понял, товарищ командующий. Сроки?

— Выдвигайтесь по готовности, но через двенадцать часов вы должны быть на месте.

— Есть, товарищ командующий.

Я дал отбой и набрал следующий номер.

— Лукина мне.

— Слушаю, товарищ Маршал, — откликнулся командующий 16-й армией.

— Михаил Федорович, ваша задача — Фленсбург. Жадов высаживает десант, но вам нужно обеспечить сухопутное прикрытие. Выдвигайтесь к городу с юга. Займите все дороги, ведущие к побережью. Разоружайте всех, кто не сдается. Пленных собирайте в лагеря.

— Понял. Когда выдвигаться?

— Немедленно.

Я положил трубку. Повернулся к Маландину.

— Герман Капитонович, подготовьте приказ придать войскам, обеспечивающим выполнение положений «Акта о капитуляции», любые огневые средства, которые можно быстро перебросить, в том числе и по воздуху.

— Есть, товарищ командующий.

— И еще, — сказал я, — передайте в Москву, что операция «Разоружение» начата. Если союзники нарушают условия капитуляции, то мы восстанавливаем порядок.

— Будет сделано, товарищ командующий.

Москва, кабинет начальника Лефортовской тюрьмы. 19 ноября 1941 года.

Шульц сидел на стуле, опустив голову. Перед ним лежал акт экспертизы, в коем указывалось, что в шприце, из которого он собирался сделать укол «Мюллеру», содержится сильно действующий яд.

Кривцов не торопился. Он дал агенту время осознать, что провал окончателен. Потом произнес:

— Итак, следствием установлено, что вам было приказано ликвидировать Мюллера и передать подтверждение факта его смерти шведскому дипломатическому работнику Алеку Снууру. Где и когда должна состояться ваша встреча с ним?

Шульц молчал. Тогда майор госбезопасности пододвинул к нему фотографию — снимок его жены и дочери, сделанный в Берлине, еще в сороковом году, то есть именно тогда, когда Шульца забросили в СССР. Агент вытаращил глаза.

— Берлин в наших руках, — сказал Кривцов. — Если ваша семья жива, мы можем отыскать ее и обеспечить безопасность.

— Снуур ждет меня в гостинице в двадцать часов, сегодня, — не раздумывая, ответил агент.

— Если вы нам поможете, мы поможем вашим родным.

— Что я должен сделать?

— Встретиться со Снууром. Передать ему подтверждение. Как вы планировали это сделать?

— У меня должен быть конверт с фотографиями.

— У вас будут фотографии, — сказал Кривцов. — На них будет труп, загримированный под Мюллера. Вы передадите их Снууру.

— А что будет со мною?

— После тщательно проведенного расследования, советский суд решит вашу участь.

Шульц кивнул.

— Я согласен.

Кривцов поднялся, дал знак оперативникам.

— Подготовьте фотографии. И приведите его в порядок.

В девятнадцать часов Шульц вышел из Лефортова. Он шел неторопливо, как человек, выполнивший задание. В кармане лежал конверт с фотографиями — на них был мертвый мужчина, загримированный под Мюллера.

Работа была сделана быстро, но качественно — в тюремном морге нашли подходящее тело, загримировали, сфотографировали. Шульц зашел в кафе, которое находилось на первом этаже гостиницы, сел за столик, заказал кофе.

Через десять минут вошел Снуур. Он был в штатском, но его выдавала выправка, свойственная скорее военному, нежели гражданскому дипломату. Он сел напротив Шульгина-Шульца, кивнул ему.

— Все готово? — спросил он по-немецки.

— Да, — ответил агент, положив конверт на стол. — Ваша задание выполнено.

Снуур взял конверт, открыл, вынул фотографии. Внимательно рассмотрел, тщательно вглядываясь в изображение лежащего навзничь человека. Удовлетворенно кивнул, убрал снимки во внутренний карман.

— Хорошо. Деньги получите завтра.

Он поднялся, собираясь уйти, но в этот момент из-за соседнего столика поднялись двое, у входа встали еще двое. Снуур обернулся, но дорога была перекрыта. Оглянулся на Шульца, но тот сделал вид, что ничего особенного не происходит.

— Господин Снуур, — раздался голос позади дипломата. — Вы задержаны органами государственной безопасности СССР.

— В чем дело? Я шведский дипломат! — запротестовал тот.

— Ваш протест будет учтен только после того, как вы дадите исчерпывающие объяснения по поводу фотографий, которые вам передал этот гражданин, — сказал Кривцов. — Спасибо.

Оперативники вывели Снуура и Шульца через черный ход. Через десять минут оба были доставлены на Лубянку. Туда же вызвали ответственного сотрудника НКИД, чтобы официально уведомить о задержании иностранного дипломатического сотрудника.

Фленсбург, штаб-квартира Дёница. 19 ноября 1941 года.

Туман над Балтикой был плотным, как вата. Он скрывал очертания города, причалов, крыш. В такую погоду немецкие зенитчики не ждали налета. Все-таки формально наступил мир. Поэтому не знали командиры батарей, следует стрелять или нет?

Первыми из серой пелены вывалились «Илы». Они шли на бреющем, почти над самыми крышами. Сработал рефлекс и некоторые из зениток все же открыли огонь, но беспорядочно, наугад. Штурмовики ответили — двумя парами ракет по позициям батарей.

Взрывы взметнули воду в гавани, осколки посыпались на набережную. Следом, снижаясь, шли «Ли-2» с десантом. Их было десять. Из них, в предрассветных сумерках, один за другим высыпались десантники в белых маскировочных халатах, в тумане их почти не было видно.

Они приземлялись прямо на улицах города, на площади у ратуши, на крышах портовых складов. Сразу же после приземления, десантники, собравшись в группы, начали выдвигаться к заданным объектам.

Город просыпался в панике. Жители, выглядывая из окон, видели белые фигуры, бегущие по улицам, и не сразу понимали, что это — не немцы. Патрули вермахта, не ожидавшие атаки, были блокированы в казармах.

Охрана штаба, около сорока человек, попыталась организовать оборону, но была подавлена автоматным огнем с двух сторон. Две гранаты, брошенные в окна, вынудили их сдаться. Фрицы привычно выбросили белые флаги.

В итоге, через полчаса после высадки генерал-майор Жадов вошел в здание, где находилась штаб-квартира правительства «Демократической Германии». Все этажи были уже под контролем его бойцов. Он поднялся на второй этаж, вошел в просторную комнату.

Здесь за длинным столом сидело несколько человек. Возглавлял эту компанию рейхспрезидент гросс-адмирал Дёниц. Рядом с ним восседали командующий войсками переходного периода генерал-полковник Йодль, министр Шпеер и партайгеноссе Борман.

— Господа, — обратился к ним командир 4-го десантного корпуса, — по приказу командования оккупационных сил Красной Армии вы арестованы.

Рейхспрезидент поднялся, уперся кулаками в столешницу.

— Выражаю самый решительный протест, — заявил он. — Мы подписали капитуляцию. Наши полномочия признаны вашими союзниками.

— Ваши полномочия не признанны советским правительством, — возразил Жадов, — что касается условий капитуляции, то вы сами нарушили их, передав остатки вермахта под командование британских офицеров.

— Это было необходимо для сохранения порядка.

— Порядок будет восстановлен советскими войсками. Собирайтесь. Самолет ждет.

Дёниц не стал спорить. Он кивнул Йодлю, который уже поднялся, собирая бумаги. Остальные тоже поднялись, понимая, что возражать этому русскому генералу не только бесполезно, но и опасно. Игра в «Демократическую Германию» завершилась.

— Мы готовы, — сказал гросс-адмирал.

Через час всех арестованных, включая Германа Геринга, сидевшего под домашним арестом, доставили на аэродром, который уже контролировался десантниками. Там их уже ждал специальный борт. Оставшиеся силы десанта взяли под охрану город, до подхода основных сил РККА.

Берлин, штаб Западного фронта, 19 ноября 1941 года.

— Дёниц и прочие арестованы. Правительство отправлено в Берлин, — прочитал мне Маландин радиограмму.

— Хорошо, — ответил я. — Прилетят, разместите их с комфортом, в соответствии с положением. Не хочу, что западные газеты писали о жестоком обращении с военнопленными.

— Отдельные камеры? — уточнил начштаба.

— Скорее — гостиничные номера. И обеспечьте их питанием, книгами, письменными принадлежностями. Пусть знают, что мы не звери.

— Есть, товарищ командующий.

Маландин вышел. Я закурил, глядя в окно. Берлин лежал в руинах, но жизнь уже возвращалась в него. На улицах появлялись люди, открывались лавки, работали водопроводные колонки.

Через час в штаб доставили арестованных. Я вышел в коридор, чтобы встретить их. Дёниц шел первым. Он был в адмиральском кителе при всех регалиях. За ним шагал Йодль, опустив голову.

Шпеер и Борман, а особенно Геринг, выглядели еще хуже. Понимали, гниды, что в отличие от вояк, им придется отвечать за преступления перед целыми народами. Вместе с подохшими или сбежавшими Гитлером и Гиммлером, эти господа были лично виновны в развязанной мировой бойне.

— Господа, — обратился я к ним через переводчика. — Вы будете размещены в отдельных номерах гостиницы. Вам предоставят все необходимое. До суда.

— Благодарю вас, господин Маршал, — ответил за всех бывший рейхспрезидент.

— Не за что, — отмахнулся я. — В отличие от вас, мы соблюдаем все международные договоренности по обращению с военнопленными. Уведите.

Едва я вернулся в свой кабинет, как мне позвонил Грибник. В эти дни у него было много работы. Вместе с другими сотрудниками народного комиссариата государственной безопасности, он занимался зачисткой города от сотрудников Гестапо, Абвера и СД.

— Товарищ Маршал, — сказал начальник особого оперативного отдела, — есть агентурные сведения по местонахождению Геббельса.