И хотя Центральный аэропорт принадлежал Гражданскому воздушному флоту, в военное время им руководил полковник ВВС. Начальник аэропорта встретил Кривцова у входа. Проводил в свой кабинет.
— Слушаю вас, товарищ майор государственной безопасности.
— Через два— три дня из Швеции прилетит дипкурьер. Мы не знаем ни его имени, ни как он выглядит. Сами понимаете, задерживать дипломатического работника без особых оснований нельзя. Нужно придумать какой-нибудь благовидный повод, связанный с особенностями работы аэропорта, чтобы прибывший не слишком быстро покинул его территорию.
— Понимаю, товарищ Кривцов, — сказал полковник. — Дипкурьеры предъявляют курьерский лист, где перечислено что именно он везет, но сам багаж не досматривается, если нет к тому веских оснований.
— Нет, досматривать багаж не будем. Постарайтесь сделать несколько снимков, но так чтобы прибывший ничего не заметил.
— Начальник КПП, товарищ Каминский, будет предупрежден, — кивнул начальник аэропорта.
— Нет-нет-нет, — покачал головой майор госбезопасности. — Если бы я считал нужным, я бы обратился к нему, а не к вам. В том-то и дело, что пограничный контроль должен действовать исключительно в соответствие со своими инструкциями. Прибывающий, если он уже бывал в Москве, не должен заметить каких-либо отличий в поведении официальных лиц между своим предыдущим посещением и нынешним.
— Я понял вас, товарищ Кривцов. Мы сфотографируем его как бы невзначай в момент предъявления им дипломатических документов. Есть у нас прекрасный фотолюбитель, мастер такой вот нечаянной съемки, из-за чего он уже имел неприятности.
— Отлично, — кивнул сотрудник контрразведки. — У этого человека не должно быть никаких неприятностей, но пленку следует изъять до проявки.
— Это как раз несложно сделать, товарищ майор государственной безопасности.
— Вот и хорошо. Когда прибудет борт из «Стокгольма», позвоните по этому номеру. — Кривцов протянул полковнику листок с цифрами.
— Все сделаем, товарищ Кривцов.
Попрощавшись с полковником, майор госбезопасности покинул здание Центрального аэропорта. На улице уже светало. Зарядил мокрый снег. Самолеты не летали. Так что еще не факт, что борт из Стокгольма прибудет в ближайшее время.
Кривцов сел в машину, назвал шоферу адрес. Надо было съездить в Лефортово, чтобы предупредить начальника тюрьмы. Пусть особого заключенного переведут в другую камеру. Причем, с самыми строжайшими предосторожностями.
Майор госбезопасности не знал, как именно агент «Франца» собирается действовать, но очень хотел посмотреть. А заодно вскрыть агентурную сеть противника, которая, видимо, все еще действует в Москве.
В Лефортово его не ждали. Он специально не стал предупреждать, но когда показал корочки часовому, тот мигом позвонил начальнику, капитану государственной безопасности Ивашко. К счастью, тот был на службе, несмотря на ранний час.
— Заключенного Генриха Мюллера надо перевести в другую камеру, — сказал Кривцов.
— С какой целью? — разумеется поинтересовался начальник.
— Пока не могу этого сказать, — ответил майор госбезопасности. — Действую с санкции самого товарища Берии.
При упоминании имени наркома, Ивашко поднялся из-за стола и выпрямился, выпятив грудь.
— Приказание будет исполнено, товарищ майор государственной безопасности, — отчеканил он.
— Ты не на плацу, капитан, — небрежно обронил старший по званию. — Слушай дальше… Мюллера нужно не просто перевести из камеры в камеру. Во-первых, об этом должен знать только ты. Во-вторых, следует распустить слух о том, что его переводят в тюремный госпиталь после травмы головы. Есть соображения?
— Переводом я займусь лично сам, — принялся излагать капитан государственной безопасности свои соображения. — С этой целью, видимо, придется дать ему другой номер, имя и все прочие личные данные. Что касается перевода в больничку…
— Что касается больнички и прочего, капитан, тоже будешь все делать сам… — подхватил Кривцов. — Кормить, поить, парашу выносить.
— Вас понял, товарищ майор государственной безопасности.
— Докладывать будешь только мне и не по телефону, а лично.
— Есть, товарищ майор государственной безопасности.
В районе Франкфурта-на-Одере. 9 ноября 1941 года.
Совещание проходило в штабе Западного фронта, в домике в лесу под Франкфуртом-на-Одере. Снаружи дождь, пополам со снегом, стучал по стеклам. Внутри было тепло и сухо. Участники совещания попивали чай, побрякивая ложечками.
Я сидел во главе этого своеобразного чаепития. Справа отхлебывал из стакана Рокоссовский, слева грыз пряники Ватутин. Присутствующие начальники штабов, представители авиации, артиллерии, разведки тоже угощались.
— Начнем, товарищи, — сказал я, отставляя стакан. — Вам слово, Герман Капитонович.
Начальник штаба Западного фронта Маландин подошел к карте, развернутой на большом столе, который стоял в сторонке от того, который адъютанты дружными усилиями накрыли к началу совещания.
— По решению Ставки, три фронта наносят сходящиеся удары по Берлину, — заговорил мой начштаба. — Западный фронт наносит главный удар. На направлении главного удара находится 16-я армия генерал-лейтенанта Лукина, 3-я армия генерал-майора Кузнецова и 10-я армия генерал-майора Голубева, усиленные 19-м и 22-м мехкорпусами генерал-лейтенантов Фекленко и Кондрусева. Во втором эшелоне — 4-я армия генерал-лейтенанта Коробкова, 47-я армия генерала армии Лелюшенко и 61-я армия генерал-полковника Федора Исидоровича Кузнецова. Поддержку с воздуха осуществляет 9-я воздушная армия генерал-лейтенанта Копца.
— Спасибо, товарищ Маландин, — сказал я. — Теперь хотелось бы услышать о планах наступления Северо-Западного фронта.
Генерал армии Константин Константинович Рокоссовский поднялся, подошел к карте. После совещания в Ставке Верховного главнокомандования мы с ним не виделись. И мне показалась легкую тень обиды в его глазах. На что, спрашивается?
— Северо-Западный фронт наступает севернее Берлина, — начал он. — Перед нами поставлена задача выйти к реке Хафель, отсечь немецкую группировку от побережья Балтийского моря. Не дать противнику перебросить резервы из Штеттина и Ростока. Главный удар на этом направлении наносит 8-я армия генерал-майора Любовцева и 42-я армия генерал-майора Федюнинского. Поддержку с воздуха осуществляет 10-я воздушная армия генерал-майора Виноградова.
— Когда начинаете, Константин Константинович? — спросил я.
— Начинаем одновременно с Западным фронтом, Георгий Константинович. 10 ноября.
— Хорошо, — сказал и повернулся к Ватутину. — Слово за вами, Николай Федорович.
— Юго-Западный фронт наступает южнее Берлина, — заговорил он, водя указкой по линии, обозначающей реку Нейсе. — Наша задач форсировать Нейсе, разгромить группировку противника в районе Котбуса, затем наступать на Берлин с юга и юго-запада. Главный удар в этом направлении наносят 6-я армия генерал-лейтенанта Музыченко и 12-я армия генерал-майора Горева, при участии 2-го мехкорпуса генерал-лейтенанта Новосельцева и 3-го генерал-майора Еременко. Поддержку с воздуха осуществляет 8-я воздушная армия генерал-майора Хрюкина.
— Что с переправами? — спросил я.
— Саперы ждут только приказа, — ответил Ватутин. — Немцы взорвали мосты, но река неширокая. Понтонно-мостовые парки развернем в считанные минуты.
— А что у противника? — спросил я, обведя взглядом присутствующих.
Ответил начальник разведки Западного фронта:
— По данным агентуры и авиации, немцы сосредоточили на подступах к Берлину до миллиона солдат, а именно — группа армий «Одер» под командованием генерал-полковника Хайнрици и группу армий «Центр» под командованием фельдмаршала Шернера. Оборона эшелонирована на глубину до тридцати километров. Основные рубежи — Зееловские высоты, восточнее Берлина, и городские кварталы самого Берлина.
— Зееловские высоты брать придется штурмом, — напомнил я.
— Мы готовы, — сказал Рокоссовский.
— И мы, — добавил Ватутин.
Я поднялся, прошелся вдоль столов.
— Товарищи. Война заканчивается. Берлин наш не последний, но решительный бой. Немцы будут сопротивляться сколько смогут. У них нет выбора. Поэтому не следует допускать никакой спешки, никакой самоуверенности. Бить надо наверняка, обходить узлы сопротивления, использовать ночные атаки, маневр.
— Георгий Константинович, — спросил Рокоссовский. — Кто первым входит в Берлин?
— По плану Генштаба, первым входит в фашистскую столицу Западный фронт, но если мы увязнем, помогайте нам, товарищи. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда — по местам. Жду докладов о готовности.
Берлин, Рейхсканцелярия. 10 ноября 1941 года.
Город готовился к обороне. На улицах возводили баррикады, витрины магазинов и кафе, уцелевшие от бомбежек, обкладывали мешками с песком, старухи и подростки рыли противотанковые рвы на подступах к городу.
Немцы полной ложкой хлебали судьбу, уготовленную ими жителям Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Севастополя, Сталинграда и других советских городов. Не говоря уже о тысячах сел и деревень, обреченных гитлеровским планом «Ост» на уничтожение.
Разница лишь в том, что в этой версии истории Красная Армия и правительство СССР не позволили немецко-фашистским полчищам дойти до них, а вот до Берлина советские воины дошли и готовились взять его штурмом.
Верхушка Третьего Рейха понимала это. И потому рейхсмаршал авиации Геринг принимал сейчас важного гостя. Тяжелые шторы были задернуты, лишь настольная лампа отбрасывала желтый круг на ворох бумаг.
Напротив него, положив ногу на ногу, расположился Генрих Гиммлер. В руке он держал бокал с минеральной водой, но не пил, а от предложенного хозяином вина и вовсе отказался. Глава СС отчетливо видел, что Боров спивается.
— Ну так для чего вы позвали меня, Герман? — спросил рейхсфюрер СС.
— Как — для чего, — буркнул рейхсмаршал. — Варвары у ворот. Через неделю они будут в центре. А наш фюрер… — он запнулся, подбирая слова, — наш фюрер отдает приказы, которые никто не может выполнить. Он требует сражаться до последнего солдата, вместо того, чтобы отвести войска в горы и там закрепиться.
— Это его стиль, — усмехнулся Гиммлер. — Он всегда так командует, только сейчас ставки выше.
— Я знаю, зачем ты пришел, — Геринг поднял на него тяжелый взгляд. — Мы говорили об этом месяц назад. Я брал время на то, чтобы подумать.
— Время вышло, — отрезал рейхсфюрер, отставив бокал, он подался вперед. — Герман, русские уже на Одере. Их западные союзники сосредотачивают флот у наших берегов и бомбят нас непрерывно. Если мы немедля не начнем переговоры, Германия перестанет существовать. А с ней — и мы все.
— Ты предлагаешь убрать фюрера?
Гиммлер не ответил. Геринг тяжело поднялся, подошел к карте, висевшей на стене. Красные стрелы, изображавшие армии трех русских фронтов под командованием Жукова, Рокоссовского и Ватутина вонзались в самое сердце Германии.
— Если я соглашусь, — сказал он, не оборачиваясь. — Кто станет новым лидером?
— Ты, — ответил Гиммлер без колебаний. — Ты — рейхсмаршал. Ты — официальный преемник. Народ тебя знает. Армия уважает.
— А ты?
— Я останусь при своем. Буду отвечать за безопасность. Нам придется договариваться и с русскими и с Западом.
Рейхсмаршал повернулся к нему.
— И ты веришь, что нас не повесят?
— Если мы успеем — успеем все. Если нет… — Рейхсфюрер развел руками. — Другого шанса у нас не будет.
— Когда?
— Завтра. Фюрер собирает совещание в бункере. Все генералы и фельдмаршалы, которые преданы нашей идее, на нее опоздают.
— Кто исполнитель?
— Полковник Штауффенберг. Он из старых аристократов, человек слова и чести.
Геринг долго молчал, потом осведомился:
— Что потом?
— Потом ты выступишь перед нацией по радио. Выразишь глубокую скорбь по поводу скоропостижной кончины фюрера. Потом осторожно покритикуешь почившего, упомянешь уничтожение евреев, как прискорбную политическую ошибку. Предложишь русским перемирие. Обратишься к европейским народам с призывом помочь Германии встать на новый путь.
— Да меня растерзают.
— Не волнуйся. Я не сидел этот месяц сиднем, готовил акции. Всех сторонников Гитлера схватят и казнят без суда и следствия, как заговорщиков. А англичане и американцы, которых ты перестанешь бомбить, сразу захотят погреть руки на костре нашей внутренней смуты. Переворотом в Берлине, мы дадим им козырь для переговоров в Москве. В общем, ты не пожалеешь, Герман.
— Уже жалею, — проворчал тот, — но выбора у меня все равно нет.
Гиммлер поднялся и вышел, словно они договорились с Боровом о завтрашней охоте. Впрочем, так и было. Рейхсмаршал остался один. Он подошел к антикварному буфету, достал бутылку коньяка, налил полный стакан, выпил залпом.
— Прости, Адольф, — сказал он, — но ты сам довел до этого.
Рейхсфюрер, сидя в бронированном автомобиле, думал о том, что Геринг — слабак. После устранения фюрера придется убрать и рейхсмаршала, но не сразу, а как только представится возможность свалить на него неизбежные политические провалы.
Западный фронт, плацдарм на Одере. 11 ноября 1941 года.
Ночь перед наступлением выдалась темной, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, и только редкие звезды мерцали сквозь рваные просветы. Ветер гнал по земле колючий снег, который скрипел под сапогами.
Я стоял на наблюдательном пункте, в блиндаже, вырытом на восточном берегу Одера. Вокруг меня столпились офицеры штаба, связисты, несколько человек из охраны. Маландин еще что-то помечал на карте, а Грибник принимал сводки фронтовых разведчиков.
— Время? — спросил я.
— Без десяти четыре, — ответил начштаба.
— Пора.
Я подошел к телефону. Снял трубку.
— Дайте артиллерию.
Телефонист соединил. Я услышал голос командующего артиллерией Западного фронта генерал-полковника Чистякова.
— Готовы выполнить приказ, товарищ командующий, — доложил он.
— Начинайте.
Я положил трубку. В четыре ноль ноль земля вздрогнула. Двадцать тысяч орудий и минометов — от полковых «ЗИС-3» до тяжелых гаубиц калибра 203 миллиметра и «катюш» — обрушили огонь на немецкие позиции.
Снаряды рвались на переднем крае вражеской обороны на Зееловских высотах. Небо на западе полыхало, как при закате. Впрочем, это и был закат. Закат гитлеровской империи, которой прочили тысячелетнее существование.
Я вышел из блиндажа, поднялся на бруствер. Несмотря на риск и недовольство охраны, которой не нравилось, что командующий на передовой торчит, стоял, глядя на зарево. Рядом оказался начальник ООО, готовый в любой момент прикрыть меня своим телом.
Артподготовка длилась двадцать минут, как и планировали. Тысячи тонн взрывчатки перепахали немецкую оборону. Потом огонь перенесли в глубину — на вторую и третью линии траншей, артиллерийские позиции и штабы.
В четыре тридцать в небо взмыли зеленые ракеты. Это был сигнал к атаке.
— Включайте прожекторы! — скомандовал я.
Сотни мощных зенитных прожекторов, снятых с ПВО Москвы и переброшенных на Одер, вспыхнули одновременно. Яркий, ослепительный свет залил поле боя, выхватывая из темноты немецкие траншеи, колючую проволоку, минные поля.
Немцы, ослепленные, заметались, не имея возможности вести прицельный огонь. Даже уничтожить артиллерией сами прожектора не представлялось возможным, потому перед глазами фрицев было одно слепящее пятно.
— Вперед! — крикнул я в полевой телефон.
Пехота поднялась из окопов. Танки, лязгая гусеницами, пошли за ней. «Т-34» давили проволочные заграждения, «КВ» крушили ДОТы, за ними бежали автоматчики, стреляя на ходу, бросая гранаты. Радисты докладывали о продвижении каждые десять минут.
— 16-я армия прорвала первую линию. Второй эшелон — 3-я и 10-я армии — вводятся в прорыв. Немцы контратакуют, но отброшены.
— Хорошо, — ответил я. — Не снижать темпа.
На рассвете, когда прожекторы погасли, я вернулся в блиндаж. Связисты уже охрипли, передавая команды штаба атакующим частям и подразделениям. Маландин доложил мне, разворачивая карту:
— Войска фронта продвинулись на пять километров. Передовые позиции на Зееловских высотах прорваны. Немцы отходят ко второй линии обороны.
— Потери велики, Герман Капитонович? — спросил я.
— Пока не подсчитаны, но, боюсь, немалые.
— Передайте командармам, чтобы не губили людей зря. Если можно не бросать в лобовую атаку, пусть не бросают. Подавляйте сопротивление противника огневыми средствами. Пусть доблестная авиация поработает.
— Есть, товарищ командующий.
— Товарищ Маршал, — обратился ко мне начальник связи. — Радиограмма от Рокоссовского.
— Читайте.
— Северо-Западный фронт форсировал Хафель. Передовые части вышли на северные окраины Берлина. Немцы отступают в панике.
— От Ватутина есть новости?
— Есть.
— Зачитайте.
— Юго-Западный фронт форсировал Нейсе, прорвал оборону южнее Берлина. Войска подходят к Тельтов-каналу.
Берлин, бункер Рейхсканцелярии. 11 ноября 1941 года.
Совещание затянулось. Гитлер, сгорбившись, стоял над картой, водя по ней дрожащим пальцем. Генералы и фельдмаршалы, рассредоточенные вдоль длинного стола, слушали, опустив глаза. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то украдкой поглядывал на часы.
— 9-я армия должна контратаковать! — заорал фюрер и голос его сорвался на фальцет. — Я приказываю! Еще есть резервы… Хайнрици не выполнил приказа!
Начальник штаба ОКВ генерал-фельдмаршал Кейтель открыл было рот, чтобы возразить, но Гитлер перебил его:
— Молчать!
В этот момент дверь бункера открылась. Вошел полковник фон Штауффенберг, в шинели, с портфелем в руке. Лицо его было бледно, но спокойно. Он щелкнул каблуками, выбросив руку в нацистском приветствии.
— Мой фюрер, я принес вам доклад о переброске танков дивизии «Мертвая голова».
— Давайте! — бросил Гитлер, не оборачиваясь.
Полковник вынул листок, а сам портфель поставил на пол, рядом с ножкой стола, на котором лежала карта. Потом, поправив очки, отошел к стене. Здесь были узкие ниши, облегчающие конструкцию несущих стен. Никто не обратил на это внимания.
— Я не вижу резервов! — продолжал фюрер. — Где 12-я армия? Где Венк? Почему русские уже на Хафеле?
Фон Штауффенберг незаметно взглянул на часы. До взрыва оставалось несколько минут.
— Мой фюрер, — сказал он. — Разрешите выйти? Нужно срочно связаться со штабом группы армий «Одер».
— Идите, — махнул рукой рейхсканцлер.
Полковник вышел в коридор. Быстро, почти бегом, направился к выходу, к машине, которая ждала его у входа. В бункере совещание продолжалось. Присутствующие военачальники, все сплошь преданные фюреру, сгрудились вокруг него.
— Если мы не остановим русских сейчас, Берлин падет! — Гитлер ударил кулаком по столу. Карта дрогнула. Портфель фон Штауффенберга, стоявший у ножки, качнулся, но не упал. И ровно в двенадцать тридцать раздался взрыв.
Ударная волна, сметая все на своем пути, прошлась по бункеру. Столы, кресла, карты, люди — все смешалось в клубах дыма, пыли, осколков. Когда дым рассеялся, те, кто выжил, увидели следующую картину.
Гитлер лежал на полу, залитый кровью. Глаза его были открыты, но не двигались. Кейтель, раненый в голову, сидел, прислонившись к стене. Йодль, целый, хотя и контуженный, пытался подняться.
В это время полковник, находящийся уже далеко от Рейхсканцелярии, смотрел на часы. Минутная стрелка скакнула к двенадцати часам тридцати одной минуте. Если бомба сработала, фюрер с присными должны быть уже мертвы.
Гиммлер, узнав о взрыве, приказал верным частям СС занять правительственный квартал. Геринг, позвонив в бункер и убедившись, что фюрер мертв, объявил себя новым главой государства, но ни тот, ни другой не учли адмирала Дёница.