Ночью я много думал о том, с чего начать мое, по сути, новое расследование против Гольдберга. Я вообще много об этом думал в последние дни. И в итоге мне пришла мысль — а может ли быть так, что Крауза запугали?

Просто как бы я ни прикидывал, ни сопоставлял возможные цифры — его поведение никак не укладывалось у меня в голове. Даже если адвокаты сделают все возможное и невозможное, если купят всех, кого только можно купить — меньше пятнадцати ему вряд ли дадут. А скорее все двадцать пять — преступление произошло на глазах у двух детективов, и этого из дела уже никак не выкинуть.

И даже показания Роуз не понадобятся — хватит и нас с Ником. Да, с ней ему бы дали чуть больше, но не кардинально. Судя по тому, что изначально Крауз относительно легко согласился на сотрудничество — сидеть вместо Гольдберга ему вообще не улыбалось. Значит, о какой-то невероятной лояльности говорить не приходилось.

А деньги… Ну серьезно, о какой сумме должна идти речь, чтобы заставить человека отправиться в тюрьму до старости? Краузу тридцать шесть лет. Это значит, что даже при самом лучшем раскладе он выйдет на свободу только когда ему стукнет пятьдесят один. А то и все шестьдесят. И куда потом эти деньги девать? В гроб? Жены у него нет, детей тоже, если верить информации из полицейской базы. Даже если ему двадцать миллионов пообещали… Ну не мог я представить, что взрослый мужик обменяет остаток молодости на деньги.

А значит, мне нужно было с ним поговорить. Но с этим как раз была огромная проблема — вместе с исключением из дела признательных показаний, адвокаты Гольдберга добились также судебного запрета на мое приближение к Краузу. И теперь я не мог подходить к нему ближе, чем на сотню ярдов. А последствия нарушения судебного запрета могли быть очень серьезными — вплоть до увольнения из полиции и тюремного срока, пусть и не особо большого. Особенно если за дело возьмутся адвокаты Гольдберга.

Однако не попробовать было глупо — что-то подсказывало мне, что не мог Крауз так легко стать агнцем на заклании во имя своего босса. Его или обманывают, обещая подмазать кого нужно и вытащить из тюрьмы, или банально запугивают. И в обоих случаях был очень большой шанс, что я смогу убедить его снова дать показания. В конце концов, пообещаю протолкнуть его в программу защиты свидетелей. В его ситуации это более чем возможно — его показания станут ключевыми по делу.

Ну и в конце концов — это был самый простой и надежный способ засадить Гольдберга. Учитывая то, что все остальные варианты, судя по всему, грозили мне пулей в башку, шесть месяцев тюрьмы за нарушение судебного запрета уже не казались чем-то страшным.

Сначала возникла мысль позвонить ему по телефону. Но ее я отбросил сразу — был шанс, что адвокаты Гольдберга только этого и ждут, и все разговоры в доме Крауза банально пишутся. А звонок тоже считается нарушением судебного запрета, и с записью разговора я уже никак не отбрехаюсь в суде. А если я приеду тайно, и меня увидит только сам Крауз — его показания будут против моих, а это уже кое-что. Особенно учитывая, что сейчас судьи в США лояльны к полицейским.

Где сейчас Дэниел Крауз я прекрасно знал — судья выпустил его из камеры не просто так, а под домашний арест. Все данные охранника, в том числе и адрес, у меня есть — я ведь делал на него запрос, и самое важное выписал в блокнот. Значит, оставалось выбрать только время визита.

Но тут тоже все довольно просто — раннее утро. В это время у него дома с очень большой вероятностью не будет ни гостей, ни адвокатов. А на улице не будет лишних свидетелей, которые смогут заметить меня. Идеальный момент для тайного визита.

Поэтому в три часа ночи я встал, покормил животных, наскоро перекусил сам, сел в «Шеветт», с болью посмотрев на порядком помутневший пакет вместо бокового стекла, и поехал. В голове крутились мысли о том, что я сейчас могу совершить одну из самых больших ошибок в новой жизни.

Однако я гнал их прочь — не вязался в моей голове образ Крауза с человеком, способным поставить на своей жизни крест за деньги. А если ему угрожают, шантажируют или обманывают — я найду, что ему предложить. Ведь пусть даже отодвинутый от этого дела, но я все еще детектив Департамента полиции Лос-Анджелеса. А значит, руки у меня в некоторых вопросах даже длиннее, чем у людей Гольдберга.

Ехать было далеко, ведь жил Крауз, вполне ожидаемо, в Голливуде. Застройка здесь заметно отличалась от привычного мне одноэтажного Южного Централа. Многоэтажек здесь было куда больше — это я заметил еще когда впервые приехал сюда за Сарой. Она ведь тоже жила в квартире, а не в доме. Ну еще бы — недвижимость здесь стоила очень дорого, вот люди и экономили, как могли.

Так что примерно в начале пятого я, ревя глушителем, проезжал мимо многочисленных многоэтажек. Машину пришлось бросить за три квартала — слишком уж «Шеветт» с его «модифицированным» выхлопом привлекал внимание, особенно в это время. Так что я припарковался на обочине среди машин местных жителей, поднял повыше воротник куртки и пошел по улице в поисках нужного адреса.

Жил Крауз на Ромейн-стрит, однако я от греха подальше двигался по параллельной улице — Элеанор-авеню. Просто на тот случай, если кто-то из прихвостней Гольдберга все же решит приехать проведать охранника в столь ранний час. Было бы глупо вот так вот случайно спалиться. Так что периодически приходилось переходить по переулкам на Ромейн, чтобы свериться с табличками на воротах и узнать, не дошел ли я до нужного адреса. Одно хорошо — слежки за мной точно не было — на пустых ночных улицах я бы моментально заметил хвост.

Минут через двадцать поисков нужный дом все же нашелся. И к моему удивлению, это был именно частный дом — не многоэтажка. Причем вполне симпатичный, хоть и не поражающий размерами. Просто добротный одноэтажный дом квадратов на девяносто, отделанный белой штукатуркой. Даже с участком, хоть и совсем крошечным — земля в Голливуде стоила невменяемых денег. А неплохо охранник устроился.

Обошел дом по широкой дуге, но ничего интересного не увидел — света в окнах не было, что и немудрено — сейчас не было и пяти утра, если судить по непроглядно-черному небу. Да, множество фонарей неплохо освещало улицу, но на востоке не было и намека на светлеющее небо. А светать в сентябре начинает примерно в половине шестого — это я знал точно, не раз просыпался в это время на работу. А само солнце из-за горизонта покажется где-то в половине седьмого, может чуть позже.

Я огляделся — людей на улице не было от слова совсем. Тогда я подошел ближе и снова обошел дом, усиленно делая вид, что просто шагаю по своим делам. Не заметил ничего, кроме чуть приоткрытого раздвижного окна в одной из комнат. Попытался заглянуть в щель прямо из-за забора, но внутри было темно.

Тогда я понял — время пришло. Чем дольше я тут шастаю, собираясь с мыслями, тем больше шансов, что меня кто-нибудь заметит. Все возможные аргументы для этого разговора я уже продумал, пока ехал сюда. Если у меня и есть шанс застать Крауза одного дома, чтобы поговорить, то это сейчас.

Я подошел и постучал в дверь — звонка не было. Свет не зажегся, и никаких звуков изнутри не донеслось. Видимо, Крауз спит в дальней от входа комнате и не слышит. Постучал еще раз — настойчивее. Потом еще раз — так, что уже рисковал привлечь внимание соседей. Никакой реакции.

Его что, дома нет, что ли? Да не может такого быть, он же под домашним арестом. Неужели сбежал? Черт, а ведь о такой вероятности я не подумал. Гольдберг вполне мог предложить своему охраннику за молчание путевку на волю — вывез его куда-нибудь через границу Мексики по козьим тропам, и ищи-свищи его теперь где-нибудь в Тихуане.

Однако оставался шанс, что настороженный Крауз просто не подходит к двери, опасаясь того, кого нелегкая принесла в такое время. С другой стороны — соблюдение условий домашнего ареста ведь должны были проверять, и такая проверка могла нагрянуть в любое время дня и ночи. И Крауз обязан был открыть им дверь.

Но уходить, не проверив наверняка, мне не хотелось. Потому что оставался еще один вариант — самый плохой.

Я подергал ручку — заперто. Обошел дом и направился к приоткрытому окну, которое видел с улицы. На всякий случай достал из кобуры Беретту, локтем сдвинул створку до конца и аккуратно, наступив на подоконник сперва одним коленом, потом вторым, забрался внутрь. Осторожно отодвинул штору, осмотрелся. Внутри было темно, но свет фонарей проникал в окна, к тому же глаза более-менее привыкли к тусклому освещению.

Передо мной предстала кухня — небольшой стол, белая скатерть, несколько белых же тканевых салфеток, разложенных хаотично. Современная бытовая техника, но при этом, что забавно, такая же микроволновка, как у меня. Ничего необычного.

Я осторожно, стараясь ступать бесшумно, направился в следующую комнату. Прошел по коридору и оказался в просторной гостиной. И сразу же нашел в ней Крауза. Который, очевидно, никаких показаний мне дать уже не сможет.

Потому что Крауз висел посреди гостиной в петле. Другой конец веревки уходил к потолку, к креплению для боксерской груши. Сама груша валялась рядом, а возле нее — опрокинутый деревянный стул. Да твою же мать.

Крауз представлял собой жуткое зрелище. Его лицо было темным, практически черным, жутко отекшим. Глаза с полопавшимися капиллярами вылезли из орбит, потемневший язык торчал изо рта. На руках даже в темноте были отчетливо заметны трупные пятна. И запах… На кухне он ощущался слабее из-за открытого окна, и я, сосредоточенный на осторожности, заметил его не сразу. Но сейчас к горлу подступило, и я с трудом сдержал в себе вчерашний ужин. Черт возьми, к этому запаху невозможно привыкнуть.

Судя по состоянию тела — висит он тут уже дня два-три. Как раз с той самой пятницы, когда его освободили под залог. Вот, значит, как Гольдберг добился его молчания… Теперь картинка сложилась.

Я торопливо огляделся вокруг и, не увидев ничего полезного, быстрым шагом двинулся обратно на кухню. Если это сделали люди Гольдберга, а сомнений в этом у меня не было никаких, то улик я здесь не найду точно. А вот оставить их могу запросто — не знаю, как сейчас с этим обстоят дела, но в мое время опытный криминалист мог найти отпечаток пальца, потожировой след или волос в самых неожиданных местах. А я ни хрена не мастер заметать следы, поэтому валить отсюда нужно немедленно.

Вызывать полицию нельзя, иначе станет ясно, что я нарушил судебный запрет. И об этом узнает не только судья, но и Гольдберг. И тогда мне будет плохо. Я наскоро схватил со стола белую тканевую салфетку, подумал о том, чего мог тут коснуться. В доме — ничего, я даже в окно залезал, держа в руках пистолет, а раму отодвигал локтем. Разве что шторы, но с нее отпечатки не снять.

Быстро вылез из окна, все так же не касаясь ничего руками и стараясь не трясти башкой, чтобы с нее не падали волосы. Закрыл за собой створку, все так же толкнув ее локтем, и быстро пошел ко входной двери — я брался за ручку. Тщательно протер ее, убрал салфетку в карман и вышел с территории. Вернулся на Элеанор-авеню и быстро пошел прочь от дома Крауза.

Нужно было линять из Голливуда, и как можно быстрее. Небо на востоке начало едва заметно светлеть. Дошел до «Шеветта», завел его и поехал в сторону Карсона. Вроде бы никто меня не видел.

Вот ведь дерьмо. Мало того, что главный свидетель мертв, так ведь я сейчас на полном серьезе рисковал получить не только наказание за нарушение судебного запрета, но и обвинение в убийстве — факт визита есть, мотив тоже.

Благо в пятницу и субботу я почти все время был в участке и на виду — у меня есть алиби на большую часть обоих дней. С другой стороны — я ведь уезжал провожать Роуз, прямо с работы. Вот холера.

Оставалось надеяться, что при обыске помещения криминалисты не найдут ничего, что могло бы вывести их на меня. Правда и в то, что они найдут что-то, что выведет их на Гольдберга, я тоже не особо верил. Если уж его люди решили инсценировать самоубийство, то вряд ли оставили полиции подарки в виде улик.

Надеюсь, они хотя бы за мной во время визита в дом не следили. Хвост на пустой дороге я бы заметил сразу, а вот если они выставили наблюдение за домом откуда-нибудь из окрестных строений…

Еще было очень обидно, что не удалось обыскать дом, но это, очевидно, было плохой идеей — я бы обязательно где-нибудь да наследил. Хотя бы теми же волосами — на мне ведь никакого головного убора не было.

Да и с моим везением нельзя было исключать вероятность того, что прямо во время обыска нагрянет проверка условий домашнего ареста. И тогда объяснить мое нахождение в доме с трупом того, к кому я не имею права подходить на сто ярдов, было бы крайне проблематично.

На дорогах стало появляться все больше машин, а сумерки редели с каждой минутой — солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта. Я приехал в трейлерный парк как раз с рассветом — обратный путь занял чуть больше времени.

Меня слегка потряхивало. Всю дорогу мозг судорожно думал, где еще я мог наследить. Но прогнав в голове все свои действия на несколько раз, я убедился, что все должно быть нормально. Но оставалось еще одно дело.

Я вошел в трейлер, достал из заначки сто баксов, убрал в бумажник. Перекусил, дожидаясь нужного времени. А к девяти часам сел и поехал в другой конец Карсона — в обувной магазин. Там выбрал новые ботинки, похожие на мои — классические, но не совсем туфли. Из хорошей коричневой кожи. Убедился, что они хорошо сидят на ноге и в них будет удобно много ходить. Отдал семьдесят с мелочью долларов за пару и двинулся обратно. В паре кварталов остановился возле какого-то магазинчика, вошел в переулок и выбросил свои старые башмаки в мусорный бак.

Как и любому нормальному мужчине, мне было жаль старых, но хороших вещей, которые уже были разношены под меня — ботинок, любимых джинсов. Потому что замена, как правило, редко сидела так же хорошо, как уже ставшая привычной вещь. Но иначе мою паранойю было не успокоить — в это время криминалисты уже активно проверяли отпечатки обуви на местах преступлений, а наследил я порядочно. И если вдруг что-то намекнет детективам на мою персону, они могут снять отпечатки с моих ботинок. И если они совпадут — у меня будут огромные проблемы.

Да, я прекрасно понимал, что американцы ходят дома в обуви, поэтому мои следы, скорее всего, затеряются среди хозяйских. Да и погода на улице была сухая, так что грязи на подошве у меня быть не могло. Но я не был криминалистом и не знал всех нюансов, поэтому если оставался хоть малейший шанс, что эти ботинки могут меня выдать — от них нужно было избавиться.

Вернулся в трейлер, лег на диван и стал размышлять. Очевидно, все старые ниточки были оборваны надежно и с гарантией. Мне предстояло искать новые, и я уже знал, с чего начать — у меня дома была копия показаний Крауза. Тот самый рукописный вариант, который мы с Ником перепечатали для Левандовски, и который я зачем-то на радостях утащил с собой домой.

Теперь стало ясно, что сделал я это вовсе не зря — дело-то у меня отобрали вместе со всеми документами. А в этой рукописи было немало информации — названий заведений, дат, подробностей и даже имен.

Однако на этих выходных мне лучше побыть на виду — создать подобие алиби для коллег, которые будут расследовать гибель Крауза, а самое главное — показать людям Гольдберга, которые наверняка продолжат присматривать за мной, что я не копаю под них. Пусть думают, что я сдался. А я тем временем подготовлюсь как следует.