May 8th, 2006 at 8:24 AM
Старика привезли в конце рабочего дня.
Из анамнеза удалось установить, что живет один, лечения не получал или получал давно. Опустившийся, с устоявшимся запахом перегара, безразличный к окружающему.
Подняв карточку в архиве, узнали, что болен почти пять лет, была операция, после нее в больнице не появлялся. Больше не обследовался, не наблюдался, не приходил, на звонки из регистратуры не отвечал.
На следующее утро в хоспис пришел мужчина, спросил, поступал ли к нам больной Н.
Сестры отправили ко мне в ординаторскую.
– Вчера привезли Н. В какой он палате?
– В шестой. А вы родственник больного?
Мужчина вздохнул и, глядя в пол, ответил:
– Сын.
– Вас проводить к нему?
– Нет. Скажите, что ему нужно принести?
– Может, еду, которую он любит.
– А что он любит?
– Не знаю. Думала, что вы скажете.
– Он не жил с нами. Тридцать лет назад развелся с матерью.
– Хотите, я пойду в палату с вами?
– Нет. Не могу.
– Почему?
– Ненавижу. Я из-за матери пришел. Она просила.
– Он вас обижал?
– Не помню. Пил. Помню, как мать плакала.
Он приходил каждый день, как по часам, с пяти до семи и сидел в холле хосписа, сцепив руки и глядя в одну точку.
Иногда, устав сидеть, подходил к окну и подолгу смотрел на улицу.
Справлялся о состоянии Н., приносил фрукты и пеленки и уходил, чтобы вернуться на следующий день и проделать то же самое.
Это продолжалось почти месяц. Изо дня в день, с пяти до семи.
Когда Н. умер, мы позвонили по оставленному сыном телефону. Было три часа дня. Через полчаса он был в хосписе. Спросил, что нужно делать и куда идти, чтобы похоронить Н.
Мы готовили все необходимые бумаги. Я попросила подождать немного.
Он подошел к закрытой двери палаты, где лежало тело Н., взглянул на меня вопросительно и, получив мой кивок, немного постоял молча и все же вошел туда.