Feb. 26th, 2009 at 9:51 PM
Квартира в дальнем районе Москвы. На окнах – решетки. На столе остывает какой-то напиток с трубочкой. Миска с печеньем. Пепельница. Телефонная трубка.
Наш больной – в инвалидной коляске – вплотную придвинут к столу.
«Посмотрите на фотографии. Он объездил всю Европу. До болезни» – это говорит мать. На стене – фотографии из той жизни, где были жена и ребенок, было здоровье. И деньги. Я не смотрю. Смотрят Егор и Саша Мельников[29].
Перед нами мужчина в черном спортивном костюме. Сильные руки, которыми он крутит колеса инвалидного кресла, дрожат.
Показывает, как он самостоятельно ложится. Сползая с кресла, бросает руки на низкую кровать и падает на пол.
«Не мешайте. Я сам». Мать подталкивает его вперед привычным движением. Три минуты. Я смотрела на часы. Три минуты от стола до кровати.
Руки, ноги, лоб – в синяках и ссадинах.
«Я падаю всегда».
От помощи отказывается.
Дает осмотреть себя. Улыбается. Он много улыбается.
«Я почти не вижу, но вы мне нравитесь».
Пять минут обратно – до стола.
«Я не инвалид. Инвалиды – это когда голова и душа не работают. У меня все в порядке».
Трудный, изматывающий разговор о том, как было, о том, как сейчас, и о том, что будет.
«Я не боюсь смерти».
Говорит о друзьях, о прошлом, на двух языках объясняет, кем и когда он работал до болезни.
– Тебя раздражает все?
– Многое.
– В больницу?
– Нет. Может, я доживу до того, когда разработают лекарства от моего заболевания. Только тогда.
– Боли есть?
– Нет.
– Чем тебе помочь?
– …
Перед нашим уходом он сказал:
– Лиза, я от страха верю в Бога. Не потому, что очень верю. А потому, что боюсь, что там – ничего не будет.
Потом посмотрел на нас всех и спросил:
– Вы понимаете меня?