Сразу после пересечения Паркового объезда баронесса потребовала свернуть к Яузе.

— Так дальше ехать, ваша милость, — отозвался морщинистый мужичок в кепке с ярко блестящей кокардой.

— В театр потом. Сначала давайте в сторону Лужковской площади, — решилась Ольховская. — Нужно найти улицу Карьерную — она там недалеко, — Анна без труда вспомнила адрес Рублева, который в разговоре с ней как-то упомянул Сбруев. — Ищите там дом с номером тринадцать, — добавила она. — Не знаю, насколько я там задержусь, но вам придется подождать. Не сомневайтесь, ожидание будет оплачено.

Еще вчера Анна утвердилась во мнении, что с паном Аппельсином она поступила нехорошо. Увы, иногда она совершала поступки, о которых потом сожалела. Когда портилось настроение, она могла сделать больно даже самому близкому человеку. А Рублев близкий ей? Вот еще вопрос! Очень нехороший вопрос! Опасный, вызывающий то раздражение, нежелание даже думать об этом, то отдаленную боль, причины которой невозможно понять, да и не хочется их понимать.

Но как бы то ни было, с ирландцем, неожиданно ворвавшимся в ее жизнь, она поступила нехорошо — он такого не заслуживал — и стоило перед ним извиниться. Ольховская не могла вспомнить, чтобы ей приходилось перед кем-либо извиняться. Нет, такое случалось, но очень редко. Может, два или три раза перед братом. Один, когда она унесла тайком в школу его заговоренный кинжал, и была потом еще кое-какая ее вина перед Анджеем. А Саша после последней встречи ушел явно сердитый — уж это художница прочувствовала так ясно, что ей даже хотелось его остановить.

После неожиданного разговора с Самгиной баронессе поначалу хотелось быть подальше от нее самой и этих запутанных, не слишком чистых отношений, сложившихся у Насти с Рублевым. То, что Самгина рассказывала про Сашу, будто он был невероятно ленивым, бесхарактерным и инфантильным — в это Ольховская не могла поверить. Ведь мало ли, что там говорит эта рыжая стервочка. Ну с какой радости увещевания Насти должны иметь большее значение, чем слова Рублева? Однако все равно осадок от ее слов остался, и он не растворился даже после понимания, что сказанное Самгиной не может правдой.

То, что его бывшая или непонятно там какая теперь невеста пускает слезы и давит на жалость, так Ольховская не мать и не сестра рыжей красотке, чтобы слишком погружаться в ее беды. Единственное, чем Анна могла бы помочь ей, так это поединком с бароном Карпиным. Если бы он состоялся, то баронесса попутно отомстила бы и за унижение Анастасии Тихоновны. Однако барон не проявил никакого желания к дуэли, предпочитая позор — это его постыдный выбор. И в произошедшем с Настей Настя сама сто раз виновата, что связалась с таким негодяем, как Карпин. В то, что Самгина прям уж такая доверчивая дурочка, баронессе как-то не верилось. Здесь, скорее, имело место совсем обратное впечатление от недолгого общения с Самгиной.

И еще по пути к дому Рублева, Анна думала, что если разговор с Сашей сложится удачно, то она отменит ужин в «L’amour pour deux». Да, это будет сделать непросто: Стас смертельно обидится, и сама она очень не любила отказываться от своих обещаний. Но ведь этот вечер она пообещала-то Тихомирову на эмоциях. На дурных эмоциях, второй день терзающих ее! Она до сих пор живет то в холодной пустоте, от которой стынут руки, сжимающие кисть; то в жарком огне, таком, что хочется стать ведьмой и унестись на безумный шабаш, где в звездное небо взметаются пылающие костры и страшный алтарь орошают брызги крови. Ведь не зря Малевич и Борецкий считали ее ведьмой — было что-то похожее в ее душе. Правда, дальше мнимого колдовства с египетскими статуэтками и свитками Анна никогда не пускалась.

Когда извозчик уже нашел Карьерную, и повозка, поскрипывая, покачиваясь на выбоинах, покатила по небольшой и зеленой улице, Ольховская даже позволила себе такую фантазию, будто она проведет этот вечер с Рублевым. Да, да, вместо Тихомирова с Рублевым, возможно, в том же «L’amour pour deux». Она сама пригласит во французский ресторан Сашу, чтобы растопить теплом собственный холод. Дружеским теплом или нет — это уже как получится. Оставалось лишь деликатно выяснить, как пан Аппельсин относится к ней, и какое на самом деле место в его жизни занимает Настя Самгина. Ах, да, кстати, еще его служанка… Если с ней не слишком серьезно, то Анна была готова не цепляться за это все же неприятное обстоятельство.

— Вот прямо тут, барыня, тринадцать! — известил возница, едва повозка миновала две молодых рябины. — Я вас высажу у входа и дам чуть вперед. А то здесь стоять неудобно — перегораживаю тут дорогу. Улица тихая, но мало ли. Некоторые по тихим громко носятся.

Ольховская сегодня была неразговорчива. Выбралась из повозки, не проронив ни слова. Оглядела невзрачный, довольно крупный особняк в два этажа и крошечный палисадник перед ним — цветы на округлых клумбах явно знали чью-то заботу. Пахло сиренью от цветущих кустов, что росли между домами. Два окна на первом этаже справа были открыты, оттуда доносилось позвякивание посуды.

Поднявшись по ступенькам, Анна дернула цепочку — где-то в глубине дома раздался негромкий медный звук. Долго никто не появлялся. Баронесса позвонила еще раз, лишь после этого раздались торопливые шаги и дверь открыла крупная женщина с удивленным и не особо приветливым лицом.

— Солнечного вам дня! — приветствовала Анна незнакомку, не зная как к ней обратиться. — Надеюсь, я не ошиблась, Александр Рублев здесь проживает?

— Нашего барина Рублева это дом, — с достоинством ответила Марфа Егоровна, отмечая, что гостья одета весьма дорого, со светским вкусом не меньшим, чем в то случалось в нарядах Самгиной. — А вы кто будете? С какими сюда вопросами? — поспешила узнать Булгова.

— Я буду… — с дамы, стоявшей на пороге, баронесса перевела взор к небу. — Буду Анной Ольховской. Смею заверить, ваш барин хорошо знает меня. Надеюсь, даже обрадуется. Извольте сообщить ему о моем визите. Свои вопросы я готова обсуждать только с ним.

Неприветливая женщина лишь немногим стала добрее во взгляде карих глаз, еще раз быстро и цепко оглядела гостью и сказала:

— Увы, сообщить ему ничего не получится. Александр Васильевич уехал с нашим извозчиком. Слышала, что направились к воздушному порту. Вернется только к понедельнику. Что хотите ему передать?

— К воздушному порту? — вот здесь Ольховская очень удивилась. Ирландец всегда с охотой делился планами, по крайней мере крупными, но о поездке на все выходные он не упоминал. — Он собирался куда-то улететь? Не подскажите с кем и по какому вопросу? — хмурясь, спросила она и тут же осеклась, что ей не стоит придавать такую заметную важность неожиданному исчезновению Рублева.

— Должен вроде как в Иванград. По каким делам барин говорить не стал. Знаю, что в Иванград отправился не один, а одной очень заботливой и важной дамой, — не без удовольствия сообщила Булгова почти слово в слово передавая то, что о своей спутнице сказал сам Саша. И добавила: — Так сам сказал.

Опустив взгляд, зачем-то разглядывая затертый коврик у порога, художница хотела было идти к дожидавшейся повозке, но все же напоследок решила уточнить:

— В Иванград он с Настей Самгиной?

— Нет, госпожа Ольховская. Очень надеюсь, что нет, — ответила Марфа Егоровна, сверху вниз глядя на гостью.

Та молчала и похоже была удивлена и расстроена. Выждав еще с полминуты в наступившей тишине, Марфе Егоровне почудилось что веет неприятным холодком. Она решила больше не тешить гостью ответами и молча вернулась в дом.

— В театр! К черту в театр! — сердито сказала баронесса, едва вернувшись к повозке. — И побыстрее!

Качая головой и зажмурившись, Анна подумала, что теперь она будет ждать вечера в «L’amour pour deux» еще больше, чем сам Тихомиров.

* * *

— Чемодан сюда же доставят? — уточнил я, оглядывая нашу каюту.

— Обязательно, мой мальчик. Можно было отправить в багажное отделение, но я же знаю «Клеос» — летала дважды с ними на Кипр и в Египет. В первом классе каюты просторные — нет проблем с размещением и пяти чемоданов. — Полина Борисовна наклонила голову, с загадочной улыбкой глядя на меня. — А ты чего так совсем налегке? В Иванграде бывает прохладно. Или…

— Ну? — мне стало жутко любопытно, что она скажет дальше. — Хочешь, чтобы я проявила заботу, поводила тебя по лавкам, и мы пополнили твой гардероб?

— Поль, — я обвил ее талию рукой.

В этом сером дорожном костюме Лебедева казалась какой-то особенной. Ведь я прежде не видел ее в брюках. То, как как они обтягивали ее бедра и ягодицы это… В общем, это особое испытание для мужчины. Похоже, что все это мне предстояло терпеть. Или нет?

— Хочу, — я прижал ее к себе. — Я точно не против заботы с твоей стороны. Ты же взялась учить меня взрослой жизни. В выборе одежды доверюсь твоему вкусу. И почему бы мне за это сразу не поблагодарить? — я потянулся к ее едва накрашенным губам.

— Саш, ты понимаешь, что со мной так нельзя? Нельзя так, как с девочкой, которую тебе просто хочется? — она ответила на прикосновение моих губ и даже языка кончиком своего.

— Скажи, как надо с тобой! — я стиснул ее ягодицы. — А то я не понимаю — наверное, недостаточно вырос.

— Боги! Ты совсем невоздержанный, сумасшедший жеребенок! — Полина Борисовна почувствовала, как напрягся, окаменел мой волшебный жезл. — Пожалуйста, успокойся! Сейчас принесут багаж, а мы с тобой ведем себя непристойно.

— Я тебя очень хочу! — выпалил я.

— Я это поняла. Еще в первый день. Только сначала не могла в это поверить. Саш, — она запрокинула голову, позволяя целовать себя в шею и размякнув в моих объятиях. — Нам нельзя это делать, Саш, но… Когда я начинаю об этом думать…

— Скажи, Поль, что ты этого тоже хочешь! Скажи, что хочешь очень! — не знаю, почему мне так хотелось получить от нее это признание.

Я был уверен, если она шепнет то, что я хотел от нее услышать, то в мою душу привалит целый вагон счастья. Возможно, эти глупости были эхом прежней личности, оставшейся во мне. Ведь в первой моей жизни я даже в приближении не был столь чувствительным к подобным мелочам. Но тут меня порою сильно распирало: хотелось похвалы, признаний. Наверное, Рублев страдал в детстве от невнимания и недооцененности.

— Давай об этом вечером. Сейчас принесут багаж, — она повернулась к двери на шаги, хотя они не прекращались: посадка все еще продолжалась, по коридору постоянно кто-то ходил. — У нас же есть планы на обед? Кажется, он входит в стоимость билета, и я, скажу тебе по секрету, почти не завтракала. Поздно проснулась, спешила собраться в дорогу. Только кофе с блинчиком.

Наш разговор прервал стук в дверь — доставили багаж Полины Борисовны. А затем мне пришлось выйти, чтобы она переоделась.

Я поднялся на смотровую площадку, закрытую с трех сторон толстым стеклом. Здесь даже пол отчасти оказался стеклянный, но только самые крайние панели, расположенные под наклоном и огражденные декоративной решеткой. Увы, смотреть пока было не на что: виделось лишь летное поле под нами, покрытое ровной весенней травой; еще длинные ангары вдали, носы корпусов еще четырех дирижаблей, один из которых вероятно служил грузовым: вместо пассажирской гондолы под ним висела двухярусная платформа, забранная сеткой.

«Клеос» начал подъем лишь около двенадцати. Как я понял, задержка рейсов здесь обычное дело. Сначала приподнялась корма, давая небольшой крен палубе. Затем отпустили фалы, державшие нос. Я припал лбом к иллюминатору, глядя, как удаляется летное поле. Не прошло и нескольких минут, как оно отплыло в сторону, превращаясь в зеленый прямоугольник с несколькими разноцветным огурцами дирижаблей на нем, длинными ангарами по периметру и зданием самого порта, украшенным шпилем.

А вокруг Спасского широко раскинулась столица с площадями и скверами, широкими проспектами. На северо-западе ближе к побережью Василькового моря виднелось много высоток. Может, не слишком впечатляющих, но этажей по двадцать или еще больше в них было. Вид Москвы завораживал. Вспомнился мой самый первый полет в этом мире. Тот самый, когда я, следуя за Весериусом, попал под пропеллер дирижабля. Любуясь во многом неизвестной столицей, на какое-то время я забыл о Полине Борисовне. Она, устроившись на диване, листала мои журналы «Магии и механики».

Включились моторы — это я понял по негромкому гулу и вибрации, пошедшей по палубе.«Клеос» разворачивался, беря курс на Иванград, где мы должны оказаться к шести вечера.

* * *

Тихомиров сегодня выглядел моложе своих лет. Наверное, сказался успех премьеры «Горькие радости маркиза Кюси» — публика долго аплодировала после завершения спектакля. Быть завтра восторженным статьям в «Культурных новостях» и «Вечерней столице»! Еще причиной столь приятного преображения режиссера-постановщика мог стать не только успех постановки, но и баронесса Ольховская. С ней под руку он вошел в нижний зал «L’amour pour deux», полный бургундской роскоши, сияющий позолотой и чистым хрусталем. Дорогие украшениями на дамах и шорох вечерних платьев дополняли атмосферу приятного московского вечера.

— Гарсон! — Тихомиров поманил пальцем официанта у дежурной стойки. — У нас заказан столик на имя Станислава Георгиевича.

— Да, господин. У вас великолепные места на возвышении, как раз напротив сцены. Прошу, — молодой человек в бордовой форме с золотыми вензелями повел гостей через зал, попутно рассказывая о грядущем представлении: выступлении Эльфиры Готье и небольшом шоу с участием магов.

Пока же на сцене публику развлекал струнный дуэт, выводя негромкую и приятную мелодию, под которую как нельзя кстати пришелся бы бокал бургундского. Два официанта разносили его без ограничений по залу на серебряных подносах.

— Моя прелесть… Моя любовь… Я в трепете от того, что ты рядом! — шепнул Тихомиров, подводя Анну к столику.

Ольховская опустилась на стул с велюровой обивкой, и когда режиссер присел рядом, сказала:

— Стас, давай будем честны друг с другом. И к чертовой матери выбросим из наших отношений слово «любовь». Ты слишком часто его произносишь! Настолько, что с него совсем стерлась прежняя позолота. А золота в нем никогда не было, — баронесса взяла приняла поднесенный бокал «Осень Дюршо», небрежно кивнув официанту. — Стас, я не люблю фальшь. Я понимаю, что это просто игра и это твоя привычка вести себя так, только сегодня…

— Но, Анечка, я!.. — Станислав Георгиевич отчаянно схватился за ее свободную руку, не давая договорить художнице.

— Ты вино сейчас разольешь! — возмутилась она. — Стас, я тебя прошу, давай проведем этот вечер спокойно. Ты его слишком бурно начал еще в карете! Ты же умеешь быть спокойным, когда это нужно, — освободив руку, Анна погладила его по щеке, покрытой короткими щетинками и едва заметными морщинами. — Вот молодец. Мне нужен покой, Стас. Немного покоя и тепла. И я не против, чтобы еще рядом был ты.

— Я понимаю, понимаю, — Тихомиров закивал, тоже взял бокал вина и с серьезной озабоченностью спросил. — Что у тебя с тем воздыхателем? Ты, кажется, называла его купцом. С ним уже все?

— Я не хочу говорить, что у меня с ним. Пожалуйста, не спрашивай. Ни слова о нем сегодня, — убегая от этого разговора, баронесса отпила маленький глоток вина и поторопилась открыть меню.

— Я должен тебе это посоветовать. Это великолепно, моя фея! Это почти как твои губы! — Тихомиров снова взял ее руку и направил указательный палец так, что он остановился на строке «Лягушачьи лапки с грушей в трюфельном соусе».

— Стас, но я не цапля! — художнице почему-то стало смешно, почти без причины. Похоже, это веселье было лишь пенным гребнем ее волнений.

— Но ты должна это попробовать! Я ел это… — он вдруг замолчал, приоткрыв рот.

— В прошлый раз, когда водил сюда Сафину. Я слышала много сплетен о вашем вечере. В общем, без лягушачьих лапок. Ими будешь лакомиться с Леночкой, а я хочу… — просматривая строки меню, баронесса опустила палец ниже и перелистнула страницу. — Хочу Bœuf bourguignon и тулузский салат. Да, можно еще сырные шарики.

— Моя девочка, моя… — он подался к художнице так близко, насколько позволяли стул и ножка стола, прошептал. — Мы же поедем сегодня ко мне?

— Стас… — Анна потянулась к нему поцеловала его в краешек губ и, глядя своему мучителю в глаза, сказала: — Нет. Я хочу провести этот вечер, чтобы нам было тепло и на следующий день чтобы нас не мучил стыд.

— Какой стыд! О каком стыде может быть речь, если я люблю тебя, фея моих грез! — негромко, но с пылом воскликнул режиссер, хватаясь за бокал с вином.

— Ты любишь Сафину и Веселову. Ах, да еще Галицкую. Стас, давай не будем ломать комедию. И сменим тему. Только закончилась премьера, которую многие ждали. Ты ждал ее особо. Я постаралась, чтобы в каждом акте дух твоей постановки сполна присутствовал на сцене. Мы можем поговорить об этом, — Анна подняла взгляд к подошедшему официанту и, положив удобнее меню, озвучила свой заказ.

Пока Станислав Георгиевич выбирал что-то, переворачивая страницы и энергично тыкая пальцем в строки меню, Ольховская могла отвлечься, оглядеть зал. В субботний вечер здесь почти не осталось свободных столиков. Баронесса ненадолго задержала взгляд на сцене, где по-прежнему развлекал гостей музыкой струнный дуэт. Повернулась к центральному проходу и вздрогнула. Там недалеко от входной двери стоял Рублев. Он смотрел прямо на нее. Смотрел так, что, казалось, из его глаз сейчас вырвется пламя.