Выбираясь из повозки, я попытался активировать «Камнекожу» — хрен что вышло. Поначалу было почувствовал слабое дуновение потока, но он тут же иссяк. Хрен в душе, а не поток! И о какой магии говорить, если я даже выбирался из повозки, словно 90-летний старик! Вцепившись в поручень, кое-как дотянулся ногой до тротуара. Все-таки слез, выпрямился. Услышав, как хлопнула дверь «Юритта», поднял отяжелевшую голову и увидел графа Старовойтова, он улыбался во все зубы. Оказывается, Александр Петрович тоже не прочь похулиганить на дороге, иначе как назвать его подрезку нашей стремительной телеги.

— Ваше сиятельство! Пугаете! — я рассмеялся, неожиданно почувствовав боль в грудине. На самом деле было смешно. Этакий черный юмор, если поглядывать на себя и свое состояние со стороны.

— Я пугаю⁈ Саш, это что за шалости были там, возле Трихинской⁈ — Старовойтов шагнул на тротуар и бодро протянул мне руку.

Вот ее я пожал с удовольствием, и даже силой, найдя их немного в себя, заставляя себя держаться перед графом бодрячком. И сказал:

— Вы видели, да? Или слышали, как грохнуло. Виноват, Александр Петрович! Не думал, что так выйдет… Не поверите, но… В общем, я маг. Немного так, по чуть-чуть, но маг…

— Чуть-чуть стена дома не проломилась! Ну-ка в мой «Юритт». Маг, артист театра, купец, раненный в сердце жених Самгиной! Исповедоваться будешь! — он шагнул в сторону, освобождая путь к правой двери машины. — Или сильно спешишь?

— Уж для такого человека, как вы, время найду! — заверил я и направился к открывшейся двери. — Тем более для исповеди! Душу, ее же надо очищать, чтоб не запылилась!

— Верно, помни о душе! У меня к тебе много вопросов. Столько, что я бы заехал сегодня вечером, если бы тебя сейчас не встретил, — граф устроился на водительском сидении, широком, обтянутом темно-красной кожей. Потянул рычаг с нефритовой ручкой, и рычание механизма под капотом стало тише, потом вовсе смолкло, погасли оранжевые индикаторы под стеклом.

— Только теперь, после твоего этого… — Старовойтов неопределенно повертел пальцем. — Вопросов еще добавилось. Самый первый, больше всего волнующий, насчет твоей дуэли с бароном Карпиным. Это правда? Из-за Самгиной?

— Правда, — я кивнул, с интересом оглядывая приборную панель из темного дерева. — Только важная поправка, не из-за Самгиной, — зная, как он не одобрял мою прежнюю привязанность к рыжей сучке, я поспешил пояснить, что истинной причиной дуэли стали оскорбления, нанесенные мне бароном Карпиным. Для более полного понимания пересказал все произошедшее, между мной и Карпиным. В подробностях тронул самые важные причины противоречий. О роли Насти тоже не умолчал, даже сообщил о ее неожиданном визите ко мне.

— Саш, ты меня удивляешь! Нет, ты меня потрясаешь! Что с тобой вообще случилось⁈ — воскликнул он, когда я рассказ закончил. Переведя на меня взгляд, нахмурился: — Кстати, ты же заезжал ко мне, чтобы отдать долг как раз перед дуэлью?

— Да, — я кивнул.

И угадал его следующий вопрос:

— Почему не подождал? Иван Антонович сказал же, что я скоро приеду. Мог задержаться всего на 20 минут.

— Ваше сиятельство, если честно, ехал к вам и тихонько желал, чтобы вас не оказалось дома. Без обид, но именно так. Причина в моей физиономии, — указательным пальцем я обвел свое лицо. — Следы до сих пор остались, но тогда все выглядело намного хуже. Не хотелось показываться в таком виде. Не девица, конечно, но перед вами не хотелось с такой мордашкой светиться.

— Вот ты чудишь! Я даже не знаю, радоваться такому или нет. Скорее всего нет. Почему не сказал мне про дуэль с Карпиным? Ты понимаешь, что выкрутился чудом⁈ Я бы дуэли не допустил, уж тем более зная этого негодяя! — граф ударил кулаком по рулевому колесу. — Ты хоть теперь понимаешь, что был на волосок от смерти⁈ Саш, твоего отца уже нет, и я не хотел бы оставаться в стороне от того, что происходит с тобой.

— Александр Петрович, вот если насчет склоки с Карпиным… Вы себя на мое место поставьте. Смирились бы с таким? Уверен, вы бы не побежали искать у кого-то защиты. Это как бы не по-мужски, — ответил я, втянув ноздрями запахи салона нового домкана: сильно пахло кожей, разогретым металлом и резиной.

— Сложно сказать. Отчасти ты прав, но мог хотя бы зайти за советом. Даже обязан был зайти! Я бы подстраховал, пошел бы с тобой и привлек бы своих людей, — ответил он. — Ты вообще уверен, что голову магу отрубила хетайла? Хоть сам понимаешь, что такое хетайлы? Их появление это… — он повел плечами, наверное, не зная, как продолжить свою мысль и сказал так: — Случаи их явления очень редкие и вряд ли бывают без причины. Чего бы именно на вашу ненормальную дуэль?

— Знаю. И уверен, что хетайла. Иначе произошедшее никак не объяснить. Не случайно же забежавшая на пустыри девица с мечом снесла темнокожему голову. И еще уверен потому, что у меня появился один интересный знакомый. Он магистр каких-то там запредельных наук, очень серьезный маг, — я сомневался, стоит ли говорить графу о Весериусе, но решился кратко пояснить: — Он… В общем, он как бы знает эту хетайлу. Благодаря ему во мне проснулись кое-какие магические таланты. Александр Петрович, это как бы отдельная тема. Если ее тронуть, можно целый день говорить. Сейчас просто поверьте, что это так, и поверьте, что все эти чудеса вокруг меня имеют вполне здоровое объяснение.

В общем-то хорошо, что состоялся такой разговор между мной и Старовойтовым. Он снял многие накопившиеся вопросы. Еще граф расспрашивал меня об экстравагантной блондинке, появившейся рядом со мной, когда я возвращал ему долг. О возвращении в Москву Полины Борисовны и делах с «Богатеем». Проболтали более получаса. Моей подругой-полячкой он заинтересовался особо, предложил прийти к нему на ужин вместе с баронессой, от чего я вовсе не отказался. Хотя Ольховская — дама с большими странностями, но ее даже в приближении нельзя сравнивать с Самгиной. Думаю, Александр Петрович одобрил бы мое влечение к баронессе. Да, кстати, очень похоже, что за этим разговором я нашел первого покупателя на акции «АпПельсина» — им собирался стать граф Старовойтов. Только не факт, что он станет именно первым, потому как госпожа Лебедева могла оказаться еще первее. А где искать еще таких платежеспособных покупателей, я пока не знал, хотя уже сейчас в разговоре с графом прощупывал почву.

По пути к «Богатею» мы с Ильичом заглянули в харчевню, которую он живо рекомендовал. Заведение оказалось так себе, но время выпало обеденное, и запас его был не так велик, поскольку в 15:00 назначена встреча с любимой тетушкой. В общем, устроились в той забегаловке. Там похлебал я борща. Кстати, вкусного, со сметаной, большим, разваренным куском говяжьей грудинки. Слопал бефстроганов — хотя это блюдо здесь как-то иначе называлось, накрыл все брусничным компотом. Пока ожидал медлительного и прожорливого Ильича, немного попрактиковал «Дергунчика» — кажется, именно он стал причиной быстрого восстановления моих сил. Затем Машка с Тарасом бодро понесли нас к «Богатею».

В этот раз к торговому залу мне не пришлось пробиваться под выстрелы револьвера Ольховской. Не пришлось вовсе не потому, что баронессы здесь не было — она как раз была — но был и кое-какой порядок. Проход оказался свободен, двое мордоворотов, привлеченных Аней в прошлый приезд, вполне исправно выполняли свою работу: поддерживали порядок в очереди у входа и в вестибюле, не запуская слишком много людей.

— Привет, дорогая! — приветствовал я Ольховскую, стоявшую ко мне вполоборота и оглядевшую деревянные панели стены.

Очередной раз баронесса удивила меня своим экстравагантным видом: на голове какая-то странная шапочка из черной кожи с бронзовыми вставками и крупным кристаллом селенита в центре — не удивлюсь, если он работает как фонарик. Сама облачена в черное длинное до пят платье, в руках блокнот в кожаной обложке. Аня даже позволила себя поцеловать. Правда, в щечку. И сказала:

— Была тут твоя… Как ты говорил? — оторвав взгляд от блокнота, где художница делала набросок оформления вестибюля, она произнесла почти по слогам: — Быв-шая не-веста. Да, ее поднебесное высочество Анастасия Самгина. Можно сказать, мы познакомились с ней теснее, поговорили немного. Интересная она девушка.

— О чем поговорили? — я посторонился, пропуская людей, выходивших с покупками и отводя Ольховскую в пустой угол вестибюля.

— В общем-то ни о чем, Саш. И это не важно. Я же здесь не для того, чтобы вести разговоры с Анастасией Тихоновной. Я здесь занимаюсь взятой на себя работой. Обещала для тебя сделать здесь так, чтобы было красиво и необычно, и сделаю. Вернее, сделаю не я, но твои мастера по моим эскизам. Все эскизы передала Картузову. Остался только вестибюль. Здесь кое-что наметила, закончу завтра и сразу привезу. Привезу, как буду ехать в театр. Здесь я уже заканчиваю, — она удобнее взяла блокнот и вытащила из кармана синий карандаш.

— Я сейчас узнаю у Картузова, как идет торговля, и отвезу тебя куда нужно. И еще… — мне было жутко любопытно, что могла ей наговорить Самгина, но об этом я решил расспросить позже. — Ань, нам нужно поговорить. О кое-чем важном для меня — о нас двоих, — добавил я, видя, как ее взгляд взметнулся ко мне.

— В каком смысле о нас двоих? — Ольховская поднесла карандаш к губам и, не дожидаясь ответа, проложила. — Саш, без обид, но меня отвозить никуда не надо. Сегодня я на своей повозке — ждет внизу. Вернее, не моя — я же небогатая баронесса. Просто взяла напрокат. А на разговоры у меня сегодня времени нет. Хватит того, что меня отвлекла твоя Самгина всякими глупостями. Причем очень ненужными мне глупостями. В субботу в театре премьера — я должна там многое успеть.

— Что она тебе сказала? — я насторожился. Памятуя мимолетную встречу с Настей вчера, сразу после завершения дуэли, я обеспокоился, что рыжая стерва могла наговорить Ане чего-то крайне нежелательного. Настя и в школе была склонная к хитрым интригам.

— Ничего. Я ее особо не слушала. О тебе что-то говорила. О каких-то Булговых, Угловых… Все, не мешай. Мне нет дела до твоих отношений с ней, — художница отошла на несколько шагов, поджав губы, осмотрела угол вестибюля.

— Что она сказала! — настоял я, еще больше недовольный визитом Самгиной.

— Саша, не мешай мне! — Ольховская на миг оторвала сердитый взгляд от страницы блокнота.

Я был удивлен, причем неприятно. Удивлен тем, что она третий раз подряд называет по имени, а вовсе не «ирландец» и не «пан Аппельсин». Если раньше в ее обращении по имени мне слышалось нечто особо близкое, приятное, то сейчас все наоборот: мое имя, произнесенное Ольховской, звучало как-то официально. Мне даже показалось, что при этом исчез ее милый польский акцент. А он был мне дорог.

— Ань, — я взял ее руку, державшую карандаш и попросил: — Давай поужинаем сегодня вместе. Пожалуйста. Нам нужно поговорить. Если угодно, мне нужно! — обращаясь к баронессе с этой просьбой, я помнил о близкой встрече с Полиной Борисовной, помнил о ее важности, но с Аней что-то происходило. Это тоже становилось для меня важным. Мне показалось, что начало рушится то нежное и хрупкое, так быстро возникшее между нами и, увы, не успевшее окрепнуть, перерасти в доверие. Насколько я чувствовал Анну, она не страдала особой доверчивостью, и Настя могла наговорить ей много такого, что оттолкнуло бы Ольховскую от меня. Вопрос только зачем? Хотела мне этим досадить? Отомстить за то письмо? За серьги Лизе и многое неприятное с моей стороны.

Если бы Ольховская сказала сейчас: «хорошо, встретимся в 15:00 и ни часом позже», я бы согласился на встречу с ней даже в такое неудобное время. Мигом бы съездил к Лебедевой и перенес вопрос с акциями на завтра или понедельник. Бесспорно, Анна для меня была важнее. Однако, она сказала:

— Я не могу. Буду очень занята. Если так важно для тебя, поговорим в понедельник.

— Почему, Аня⁈ Почему в понедельник? До понедельника три дня! — я вспылил, даже голос повысил.

— Не кричи на меня, — тихо, но как-то опасно прошипела он. — Сказала, у меня много дел. В субботу у нас премьера, а в воскресенье я буду отдыхать. От всего. В том числе и от тебя. Я никого не хочу видеть хотя бы один день. Мне очень нужно побыть одной. Хватит липнуть ко мне! И не мешай мне работать! — давая понять, что разговор окончен, она вернулась к своим наброскам.

Бля*ь! Мне хотелось выматериться. Да, Ольховская всегда была с завихрениями, но сегодня у нее какое-то особо ненормальное обострение. Были тяжкие подозрения, что на баронессу повлиял разговор с Самгиной. Что могла сказать ей эта коварная лиса⁈ Мне очень хотелось сейчас же расспросить Аню об их разговоре, но стало ясно, что моя настойчивость лишь разозлит Ольховскую. Она и без того как-то начала реагировать на мои вопросы слишком нервно.

Оставив ее, я направился в торговый зал. Меня даже злость охватила. При чем я не понимал на кого: на Самгину или Ольховскую. Или на самого себя, что реагировал как нетерпеливый мальчишка с чрезмерно задранной эмоциональностью.

Мне даже хотелось бросить Ольховской что-то вроде: «Не можешь уделить мне даже пять минут! Ну и как хочешь!» — что стало бы верхом глупости. Этакое поведение плаксивого мальчика, которому по первому требованию не дают сладкого или не балуют вниманием. Увы, что-то не так с моими нервами. Ведь я давно не был таким. Упс! Уж не прежний ли Рублев так проявляет себя во мне? Очень похоже! Насколько я понимаю, это в его стиле. Того и глядишь, мысли о суициде накатят. Я усмехнулся этим глупостям. Резко отбросил их вместе с шевелениями Сашеньки Рублева и вошел в торговый зал.

Увидел, что за прилавком появилась новенькая продавщица. Скорее всего та самая, обещанная Веней Луиза Альбертовна Гуртова — жгучая брюнетка лет тридцати пяти с убранными в тугую улитку волосами и великоватым для ее личика носом. Даша, завидев меня, заулыбалась, мигом забыв о покупателях и выпячивая вперед полную грудь, приветствовала с придыханием — видно, что ей очень неймется стать… как там она это произносила… «топ мениджиром» — ну типа того. Леночка Кудрина что-то зашептала новенькой. Полагаю, спешно уведомила ее, что я и есть тот самый босс.

— Веня там? — спросил я Трохину и, не дожидаясь ответа, оказался по ту сторону прилавка.

Заслышав мой голос, Картузов вылетел навстречу с безбожно вытаращенными глазами — он их таращит по малейшему поводу.

— Мыло-то, господин Рублев! Мыло! — выдохнул он, после приветствия. — По двадцать две копейки за екатерининское!

— Приткнись! — негромко сказал я и подтолкнул его к двери склада.

— Продавать надо! — сдавленным голосом просипел он.

— Пока не надо. В понедельник решим, когда начать. Скорее всего пустим его в розницу — лоток на улице поставим. Что там с товарами? — я оглядел почти опустевшие стеллажи.

— Все улетает! С руками отрывают! Только собирался на склады Ермолиных, потом к Сагадаевым! Вот список готов, что особо востребовано, — Веня выдернул из кармана сложенный вчетверо листок.

Я быстро пробежал взглядом по его каракулям и определился:

— В общем так, все это сократить по ассортименту вчетверо и вдвое по объему. Выпиши только самое ходовое, то что продастся гарантировано и быстро. Уже завтра пожалуют люди Габреляна, начнут подготовку к ремонту. Завтра еще торговый зал будет работать, но завтра последний день. Торговлю подложите на улице — поставишь лоток. Там же есть что-то? — я махнул рукой на закрытую дверь, за которой мне попадалась на глаза какая-то переносная конструкция для выносной торговли.

— Но, Александр Петрович! Пока идут такие продажи, как можно⁈ — возмутился Картузов, следуя за мной через подсобку.

— Можно, Веня! Можно! Всех денег не заработаешь. Нужно уметь останавливаться, готовить пространство для более серьезных дел. А жадность — это ловушка, которая рано или поздно сработает. Все это, — я кивнул на покупателей, толпившихся у прилавка — их было видно за приоткрытой дверью, — мышиная возня. Поимели хорошую прибыль и ладно. Теперь эту прибыль пустим на развитие нашего дела на другом уровне. На ближайшие дни твоя задача — распродать все начисто, потому как больше с таким товаром мы связываться не будем. Мыло пока придержать. Все ясно?

В алчных глазах Картузова я видел бесовское несогласие. Казалось, он сейчас заорет: «Как же так! Деньги такие прут и все остановить⁈». Однако, перечить мне Веня не посмел. Понимал, мерзавец, по каким причинам так прет торговля; понимал, что все мои прежние решения, с которыми он имел глупость спорить, оказались верными и превратили «Богатей» в самое видное и бойкое место на Савойской.