Лестница под кухней не нравилась Авелии с первого взгляда.

Она была слишком узкой для хозяйственного хода и слишком аккуратной для случайной кладовой. Ступени уходили вниз под таким углом, будто строивший их мастер хотел не просто спрятать нижнее помещение, а заставить каждого входящего трижды пожалеть о своём решении. Камень по краям был стёрт, середина ступеней почти не тронута, и эта странность сразу бросалась в глаза: здесь ходили часто, но не взрослые с тяжёлой поступью. Здесь спускались боком, осторожно, маленькими шагами.

Авелия подняла фонарь выше.

Свет лег на стены, выхватил из темноты тонкие царапины на камне, старую паутину под потолком, железные скобы, вбитые в кладку. Ни гербов, ни указателей. Только пустая лестница, маленький ключ в её ладони и детская варежка, которую Элмар продолжал видеть даже тогда, когда Авелия подняла её с первой ступени.

— Тави туда не пошла бы сама, — сказал он.

Голос у мальчика был сдержанный, но Авелия услышала то, что он пытался спрятать: страх. Не детский капризный испуг перед темнотой, а страх того, кто уже однажды не успел.

Она повернулась к нему.

— Почему?

Элмар сжал губы.

За его спиной, в кухне, Нисса прижимала к груди деревянную птичку и смотрела на открытую дверь так, будто та была пастью. Руф вцепился в край стола, не плакал, но нижняя губа дрожала. Дарон стоял у печи, держа в руках полено. Вид у него был такой, словно он выбирал, что полезнее: броситься вниз первым или послушаться хозяйку.

— Она не любит нижние ходы, — наконец ответил Элмар. — Там замок разговаривает громче.

Авелия не стала сразу спрашивать, что значит «громче». В Каменном Сиротском каждое слово детей было похоже на дверцу в запертой стене: дёрнешь слишком резко — останешься с обломанной ручкой и испуганным молчанием.

— Когда ты видел её в последний раз?

Элмар отвёл взгляд.

— Утром.

— Где?

— У пустой кладовой.

— Той самой, которую ты просил не открывать?

Он кивнул после долгой паузы.

Авелия запомнила. Пустая кладовая снова перестала быть просто пустой кладовой. В этом замке всё, чего дети боялись, имело значение.

— Она брала что-нибудь с собой?

— Нитки, — тихо сказала Нисса.

Все посмотрели на неё.

Девочка стояла босыми ногами на холодном камне и, казалось, совсем не замечала этого. Её серо-зелёные глаза были мутноваты от усталости, но взгляд оставался цепким. Слишком цепким для семи лет.

— Тави говорила, что Руфу надо зашить рукав. Потом замок сердился.

— Как он сердился? — спросила Авелия.

Нисса сглотнула.

— Двери хлопали там, где нет ветра. И лестница скрипела сама.

Дарон осторожно переступил с ноги на ногу.

— Госпожа, может, верёвку? Привязать вас к косяку, чтобы если что…

— Если лестница решит исчезнуть, верёвка может только сломать мне шею, — спокойно сказала Авелия.

Дарон помрачнел.

— Вот умеете вы утешить человека.

— Я не утешаю, я оцениваю.

Элмар вскинул голову.

— Вы не обязаны идти. Можете приказать мне.

— Могу, — согласилась Авелия. — Но не прикажу.

— Тогда я сам.

Он шагнул к лестнице, но Авелия снова удержала его. На этот раз мягче, не пальцами в плечо, а ладонью перед ним, преграждая путь.

— Элмар, посмотри на меня.

Мальчик неохотно поднял глаза.

— Я не знаю этот замок. Ты знаешь его лучше. Значит, ты нужен мне здесь не как мальчик, которого послали в темноту, а как тот, кто будет объяснять, где нельзя наступать, что нельзя трогать и какие звуки значат опасность. Это важнее, чем бежать первым.

Он молчал.

Авелия видела, как в нём борются привычка не верить взрослым и неожиданное желание быть нужным не только как щит.

— Если ты пойдёшь первым и что-то случится, я потеряю проводника, — добавила она. — Если я пойду первой и ошибусь, ты сможешь остановить меня.

Элмар упрямо сжал челюсти.

— Вы красиво говорите.

— Да. Меня этому учили. Но сейчас я говорю не красиво, а полезно.

Дарон крякнул, пряча усмешку, и тут же сделал вид, что поправляет заслонку печи.

Элмар посмотрел на него, потом снова на Авелию. Наконец кивнул.

— До нижней площадки. Дальше я скажу.

— Договорились.

Авелия передала Дарону маленькую варежку.

— Если мы задержимся, не уходите из кухни. Огонь держите малым. Детей к лестнице не подпускайте.

— Слушаюсь, госпожа.

Нисса сделала шаг вперёд.

— Он не любит, когда обещают и не делают.

Авелия опустила взгляд на девочку.

— Замок?

— И дети тоже, — сказала Нисса.

От этого ответа у Авелии потеплело где-то под рёбрами и одновременно стало тяжелее. Маленькая девочка не просила, не плакала, не цеплялась за подол. Она просто ставила перед новой хозяйкой первое настоящее правило этого дома.

Не обещай того, чего не удержишь.

— Тогда я не обещаю, что всё будет хорошо, — сказала Авелия. — Обещаю только, что не брошу того, кого смогу найти.

Нисса кивнула, будто именно это и хотела услышать.

Авелия шагнула на первую ступень.

Камень под ногой был холодным, но крепким. Второй шаг дался легче. Третий отозвался тихим стоном стены, словно замок проверял её вес, дыхание, решимость. Элмар шёл следом, держа одну руку на стене, а другую — чуть впереди, будто готов был в любой момент ухватить её за рукав.

Фонарь освещал всего несколько ступеней. Всё, что ниже, оставалось в густой серой темноте.

— Сколько здесь нижних ходов? — спросила Авелия.

— Смотря когда.

Она остановилась.

— Это плохой ответ.

— Это честный ответ. Иногда три. Иногда семь. Иногда один, но он ведёт не туда, куда вчера.

Авелия глубже вдохнула.

Замок менял проходы.

Не просто открывал спрятанные двери, не просто скрипел и слушал, а перестраивал внутренние дороги. Значит, планы этажей, если они где-то сохранились, могли оказаться бесполезными. Значит, детей годами держали в месте, где сама каменная память решала, кого куда пустить.

— От чего это зависит?

Элмар некоторое время молчал.

— От того, кто идёт. И зачем.

Авелия коснулась пальцами стены. Камень был сухой, неровный, с тонкой прожилкой, которая под светом фонаря показалась серебристой. Она не знала, мог ли замок слышать мысли, но после слов Ниссы не была уверена, что хочет проверять.

— Я иду за Тави, — сказала она вслух. — Если ты слышишь, Каменный Сиротский, я иду не за твоими тайнами. Не за ключами. Не за тем, что спрятано внизу. Только за ребёнком.

Стены не ответили.

Но где-то далеко, гораздо ниже, что-то тихо стукнуло.

Элмар побледнел.

— Он услышал.

— Это хорошо?

— Не всегда.

Лестница закончилась маленькой площадкой. Перед ними было три двери.

Левая — низкая, с круглой ручкой. Правая — высокая, узкая, обитая железом. Средняя — без ручки вообще, только с вырезанной на уровне глаз трещиной в форме вытянутого листа.

Авелия подняла фонарь.

— Куда?

Элмар молчал слишком долго.

— Элмар.

— Раньше здесь была одна дверь.

— Какая?

— Никакая из этих.

Вот теперь Авелия почувствовала, как по спине прошёл холод. Не от нижнего хода. От ясного понимания, что замок не собирается просто отдать им пропавшего ребёнка. Он действительно проверял. Или играл. Или вспоминал старые правила, по которым хозяйка должна была не только приказывать, но и понимать.

Она посмотрела на ключ в своей ладони. Маленький, железный, без герба. На бородке — три зубца. Ни один не подходил к левой двери, где замочная скважина была круглой. Ни к правой, где её не было вовсе. Средняя дверь, как ни странно, имела узкую прорезь почти у пола.

Авелия присела и вставила ключ.

Он не повернулся.

Элмар шумно выдохнул, будто ждал именно этого.

— Не она.

— Не торопись.

Авелия не стала дёргать ключ. Она вынула его, перевернула и снова поднесла к прорези. На этот раз не вставила, а приложила сверху. Железо дрогнуло. На двери проявилась тонкая линия, до этого незаметная, и от неё по дереву разошёлся рисунок: маленькая ладонь и рядом большая.

Элмар подался вперёд.

— Что это?

— Думаю, замок хочет не ключ.

Авелия протянула мальчику руку.

Он сразу отступил.

Не резко. Не испуганно. Скорее так, как отступают те, кто очень давно решил, что чужих рук лучше не касаться.

— Я не потащу тебя силой, — сказала она.

— Тогда зачем?

— На двери две ладони. Маленькая и большая.

— Может, маленькая — Тави.

— Возможно. Но Тави сейчас за дверью. Или не за ней. У нас есть ты.

Элмар смотрел на её руку так, будто она предлагала ему перейти тонкий мост над оврагом. Авелия не торопила. Фонарь потрескивал, где-то сверху глухо двигался воздух, а за одной из дверей, кажется, едва слышно скреблось дерево о камень.

Наконец Элмар шагнул ближе.

— Если замок закроет нас, — сказал он, — я предупреждал.

— Запомню и не буду спорить.

Он положил свою ладонь рядом с её.

Дверь дрогнула.

Сначала ничего не произошло. Потом под пальцами у Авелии камень стал тёплым. Не обжигающе, не опасно — словно где-то по ту сторону стены зажгли свечу. Рисунок на двери изменился: две ладони соединились тонкой линией, и створка сама отошла внутрь.

За ней оказалась не кладовая и не темница.

Маленькая комната с низким потолком была забита поломанной мебелью. Старые стулья без ножек, рамы, сундук с проваленной крышкой, детская кроватка с одной уцелевшей спинкой, связки пустых корзин. Всё это стояло не беспорядочной кучей, а так, словно кто-то долго строил из ненужных вещей крепость.

В центре этой крепости сидела девочка.

Она была старше Ниссы, но младше Элмара. Лет девять, может, десять. Рыжеватые волосы, заплетённые в тугую короткую косу, лицо в веснушках, серые глаза, полные злости. На коленях у неё лежал обрывок ткани, в руке — игла с тёмной ниткой. Одна рука была без варежки.

Увидев Авелию, девочка подняла подбородок.

— Я не выйду.

Элмар бросился к ней.

— Тави!

Она оттолкнула его плечом, но не сильно.

— Я сказала, не выйду. Новая хозяйка пришла, значит, скоро нас пересчитают. Потом увезут. Я лучше здесь.

Авелия осталась у двери.

Не вошла глубже, хотя комната сама открылась перед ней. Не наклонилась над девочкой. Не стала говорить, что никто никого не увезёт. Слишком большое обещание для первого вечера.

— Я могу узнать, почему ты так решила? — спросила она.

Тави фыркнула.

— Потому что всегда так.

— Всегда — это когда?

Девочка прикусила губу. Элмар отвёл глаза.

Ответа не было, но и без него стало ясно: в Каменном Сиротском уже бывали взрослые. Может, не хозяева. Может, проверяющие. Может, люди с бумагами и правильными лицами. После них детей становилось меньше.

Авелия опустила фонарь на пол, чтобы свет не бил Тави в глаза.

— Сегодня никто никуда не едет.

— Сегодня, — сразу повторила девочка. — А завтра?

— Завтра я буду искать еду, тёплые одеяла и документы замка.

Тави сжала иглу в пальцах.

— Документы, чтобы нас записать?

— Чтобы понять, кто должен был присылать сюда припасы и почему они не дошли.

— Не дошли, — с горечью повторила она. — Конечно. Сами заблудились.

Элмар резко сказал:

— Тави.

— Что? Она всё равно взрослая. Они любят, когда красиво врут.

Авелия присела на корточки, чтобы говорить с девочкой на одном уровне.

— Я тоже не люблю красивую ложь. Она слишком дорогая в обслуживании.

Тави моргнула.

— Что?

— Ложь. Её нужно помнить, поддерживать, украшать, вовремя чинить, чтобы не развалилась перед гостями. Правда дешевле. Она неприятная, зато не требует столько слуг.

Элмар неожиданно тихо хмыкнул.

Тави посмотрела на него предательски обиженно, потом снова на Авелию.

— Вы нас продадите.

Эти слова были сказаны прямо, почти вызывающе. Не вопрос. Приговор. Девочка бросила его Авелии в лицо, как камень, заранее готовая к тому, что камень вернётся.

В груди у Авелии что-то болезненно сжалось.

Продадите замок. Отдадите Совету. Увезёте детей. Запишете их в книги. Сотрёте имена. Эти страхи не рождались из детских страшилок. Их кто-то вырастил. Терпеливо, годами.

— Нет, — сказала она.

Тави сразу ощетинилась.

— Все так говорят.

— Тогда скажу иначе. Я не имею права вас продать. Дети не имущество. Если кто-то когда-то сказал вам обратное, он лгал не красиво, а подло.

Элмар смотрел на неё с такой неподвижностью, что Авелия поняла: это слово здесь прозвучало впервые. Не «опасно», не «нельзя», не «молчи». Подло.

— А замок? — спросила Тави уже тише. — Замок продадите?

Авелия оглянулась на стены комнаты, на поломанную мебель, превращённую в крепость, на старую детскую кроватку. Замок под её ладонями казался слишком внимательным.

— Пока не знаю, могу ли я вообще его продать, даже если захочу. Он не похож на место, которое отдаётся без спора. Но я не собираюсь продавать дом, где в первую же ночь нашла детей и пустую кухню. Сначала я хочу понять, кто сделал так, что вы здесь оказались без защиты.

Тави прищурилась.

— Защита бывает только у тех, у кого фамилия.

Элмар резко отвернулся.

Нисса, оставшаяся наверху, однажды сказала: «У неё внутри громко». Сейчас Авелии показалось, что внутри громко стало не только у неё. Слова Тави прошли по маленькой комнате и задели каждого.

Дети без фамилий.

Без рода.

Без строки в книгах.

Без того самого щита, пустого над воротами.

Авелия медленно встала.

— Значит, начнём с того, что у вас есть имена. Фамилии — дело бумаг, родов и Совета. И, судя по тому, что я уже увидела, Совет не слишком хорошо справился со своими делами. Но имя — это не их милость.

Тави крепче прижала к себе ткань.

— А если я не хочу вам его говорить?

— Тогда я буду звать тебя так, как уже случайно услышала, и не внесу его ни в одну бумагу без твоего согласия.

Элмар внимательно посмотрел на Авелию, будто проверял каждое слово на прочность.

— Вы всё время говорите «без согласия», — сказал он.

— Потому что в доме, где у людей мало вещей, у них должно остаться хотя бы право на собственное имя.

Тави вдруг опустила глаза.

В её пальцах была зажата не просто ткань. Маленький рукав. Тот самый, о котором говорила Нисса. Она действительно пряталась здесь не ради тайны, не ради упрямства. Она зашивала вещь для Руфа, потому что малыш ходил в одежде, которая давно просилась на починку.

Авелия сделала вид, что заметила это только сейчас.

— Ровный шов.

Девочка подозрительно посмотрела на неё.

— Что?

— Шов. Для такой иглы и плохого света — очень ровный.

Тави растерялась сильнее, чем от всех прежних вопросов.

— Я умею.

— Вижу. В замке с пустыми полками тот, кто умеет чинить вещи, важнее многих лордов.

Элмар снова хмыкнул, но теперь осторожно, будто смех мог обрушить потолок.

Тави нахмурилась.

— Вы странная.

— Сегодня мне это уже почти говорили. В разных выражениях.

— Вы не похожи на хозяйку.

Авелия посмотрела на своё дорожное платье, испачканный подол, срезанную пуговицу, красный след на ладони от салкрестского ключа.

— Пока нет, — согласилась она. — Хозяйкой не становятся из-за подписи в чужом зале. Это, кажется, придётся заслужить.

Комната тихо скрипнула.

Поломанная кроватка у стены сдвинулась на палец, открывая узкий проход между сундуком и корзинами. Замок будто решил, что разговор затянулся, а испытание ещё не окончено.

Тави заметила движение и побледнела.

— Не туда.

— Почему?

— Там старый нижний ход. Он выводит… иногда выводит в прачечную. Иногда — к сухому колодцу. Иногда никуда.

Авелия подняла фонарь.

— Сегодня нам нужно обратно на кухню.

Элмар шагнул к двери, через которую они вошли, и замер.

Двери больше не было.

На её месте стояла ровная стена с тем же рисунком двух ладоней, только теперь ладони были разомкнуты.

В комнате стало очень тихо.

Авелия почувствовала, как страх поднялся к горлу, но не позволила ему стать голосом. Паника взрослого в маленькой комнате с двумя напуганными детьми была роскошью, на которую у неё не было средств.

Она подошла к стене и провела по ней рукой. Камень. Настоящий, холодный, без щели.

— Он закрыл, — шепнула Тави.

Элмар сжал кулаки.

— Я говорил.

— Говорил, — спокойно согласилась Авелия. — Теперь говори, что делать.

Такой ответ снова сбил его с готового отчаяния. Мальчик привык, что взрослые в опасности либо обвиняют, либо приказывают. Авелия вместо этого поставила его рядом с собой.

Элмар сглотнул.

— Нельзя кричать. Если кричать, коридоры становятся длиннее.

— Хорошо. Не кричим.

— Нельзя бежать.

— Не бежим.

— Нельзя говорить, что хочешь выйти.

Авелия повернула голову.

— Почему?

Тави ответила вместо него:

— Потому что он покажет выход. Не тот.

Замок проверял не слова. Желания.

Салкрестский дом всю жизнь учил Авелию скрывать чувства. Каменный Сиротский, похоже, собирался вытаскивать их из костей и ставить перед дверями, как условия.

— Тогда скажем иначе, — произнесла она. — Мы хотим вернуться к тем, кто ждёт на кухне.

Где-то в стене раздался тихий скрежет.

Элмар выдохнул.

— Так можно.

Авелия посмотрела на открывшийся узкий проход.

— Тави, ты можешь идти?

— Я не маленькая.

— Я спросила не это.

Девочка раздражённо дёрнула плечом, но поднялась. На одной ноге у неё не было башмака. Только толстый чулок, протёртый на пятке.

Авелия заметила и не стала комментировать. Просто расстегнула дорожную сумку, которую взяла с собой, вынула запасной платок и протянула.

— Обмотай ногу. Камень холодный.

Тави не взяла.

Элмар нахмурился.

— Бери. Она потом не будет попрекать. Наверное.

— Спасибо за доверие, — сухо сказала Авелия.

Тави всё-таки выхватила платок и быстро обмотала ступню. Узел вышел ловкий, привычный. Слишком привычный.

Они двинулись через узкий проход.

Авелия шла первой, держа фонарь перед собой. За ней Тави, потом Элмар, который то и дело оборачивался на исчезнувшую стену. Проход оказался ниже лестницы; местами Авелии приходилось наклонять голову. Под ногами хрустела пыль, где-то капала вода, но не сверху — звук доносился из стены, будто замок хранил внутри себя старую реку.

— Сколько детей сейчас в замке? — спросила Авелия, когда молчание стало слишком густым.

— Вы всё равно хотите посчитать, — сказал Элмар.

— Хочу. Но не для Совета. Для ужина, одеял и комнат.

— Комнат? — переспросила Тави.

— Людям нужно где-то спать.

— Мы спим.

— Где?

Дети промолчали.

Авелия не стала давить.

Через несколько шагов Тави вдруг сказала:

— В бывшей бельевой. Там меньше дует. Если дверь подпереть.

— Сколько вас в бельевой?

— Сейчас пятеро, — тихо ответил Элмар.

Авелия остановилась всего на мгновение, но этого хватило, чтобы оба ребёнка заметили.

Пятеро.

Элмар, Нисса, Руф, Тави и ещё кто-то.

— Кто пятый?

— Сай, — сказал Элмар после паузы. — Он не выйдет.

— Почему?

— Потому что он вам не поверит.

— А ты поверил?

Мальчик не ответил сразу.

— Я иду за вами в коридоре, который закрыл дверь, — сказал он наконец. — Это не то же самое.

— Согласна.

Тави вдруг буркнула:

— Сай говорит, вас прислали, чтобы открыть главную кладовую.

Авелия запомнила имя и страх.

— А что в главной кладовой?

Элмар и Тави одновременно замолчали.

Проход резко повернул. Фонарь осветил низкую арку, за которой начинался другой коридор — шире, с белёными стенами. На полу лежали старые плиты, а вдоль одной стены тянулись деревянные полки. Пустые. Почти все. Только на нижней стояли три кувшина без крышек и стопка треснутых тарелок.

— Посудная, — выдохнул Элмар.

— Значит, замок всё-таки умеет быть полезным, — сказала Авелия.

Тави недоверчиво осмотрелась.

— Вчера здесь была стена.

— Вчера у вас не было хозяйки, которой не хватало мисок.

Слова сорвались сами, и Авелия тут же пожалела о них. Слишком уверенно. Слишком похоже на заявление прав.

Но дети не отступили.

Элмар посмотрел на полки, потом на Авелию.

— Можно взять?

— Нужно взять. Только целое или почти целое. Треснутое отложим отдельно, потом решим, что можно починить.

Тави уже осторожно снимала с нижней полки глубокую чашку. Смотрела на неё так, будто держала не посуду, а доказательство, что завтра может быть не совсем таким, как вчера.

Авелия достала из сумки платок, тот самый, в который были завёрнуты срезанные знаки Салкрестов, и помедлила.

Нет.

Для новых чашек не годилось то, во что она убрала старую грязь.

Она сняла с плеч тонкий шарф, вытряхнула, расстелила на полу.

— Складывайте сюда.

Элмар принес две миски, Тави — три тарелки, одну кружку и маленькую деревянную ложку с вырезанной на ручке птицей.

— Это Ниссина, — сказала Тави. — Она её потеряла прошлой зимой.

В голосе девочки впервые прозвучало что-то кроме злости. Удивление. Почти радость, которую она тут же попыталась спрятать.

Авелия посмотрела на ложку.

— Значит, Ниссе сегодня вернётся её вещь.

Полки тихо скрипнули.

На самой верхней, куда дети не могли дотянуться, что-то блеснуло. Авелия подняла фонарь и увидела небольшой медный подсвечник. Простой, потемневший, но целый.

— Это тоже возьмём, — сказала она. — Свет в доме лишним не бывает.

Когда они вышли из посудной через противоположную дверь, коридор уже не был прежним. Он вёл вверх, хотя раньше они спускались. Тави зашептала что-то под нос, Элмар стиснул зубы, но Авелия вдруг почувствовала не тревогу, а странную закономерность. Замок не гнал их вслепую. Он дал им найти Тави. Потом посуду. Теперь возвращал наверх, но не той же дорогой.

Как старый упрямый управляющий, который не открывает нужную комнату, пока хозяйка сама не поймёт, зачем она ей.

— Он показывает хозяйство, — сказала Авелия.

Элмар посмотрел на неё как на безумную.

— Что?

— Сначала кухня. Потом нижняя комната. Потом посудная. Он не просто пугает. Он проверяет, вижу ли я не тайну, а дело.

— Дело?

— Ребёнок, которому холодно. Пустая полка. Недостающие миски. Не закрытая дверь. Это всё дела. Дом состоит из них, а не из гербов.

Коридор под ногами едва заметно потеплел.

Тави настороженно прошептала:

— Кажется, ему понравилось.

— Тогда постараемся не зазнаваться, — сказала Авелия.

Они вышли не в кухню, а в большой зал.

Фонарь в руке Авелии осветил лестницу, колонны и чёрный провал главного очага. На этот раз зал казался не таким пустым. Может, потому что за её спиной дети несли посуду. Может, потому что где-то в глубине уже горел маленький кухонный огонь. А может, потому что замок сделал первый шаг от молчания к разговору.

Из коридора донёсся голос Дарона:

— Госпожа?

— Мы здесь.

Через минуту он появился у служебной двери, за ним выглянули Нисса и Руф. Нисса увидела Тави, бросилась к ней и обняла так крепко, что та едва не выронила тарелки.

— Я же сказала, не надо реветь, — сердито пробормотала Тави, но не оттолкнула.

Руф подбежал следом, остановился на полпути, посмотрел на Авелию, потом на Тави и шёпотом спросил:

— Рукав?

Тави подняла обрывок ткани.

— Почти. Из-за вас всех не дошила.

Руф облегчённо улыбнулся.

Эта маленькая улыбка стоила больше, чем все жемчужные платья в доме Салкрестов.

Дарон принял у Элмара посуду и покачал головой.

— Спустились за ребёнком, вернулись с тарелками. Хозяйственно.

— В этом замке, кажется, иначе нельзя, — ответила Авелия.

Нисса осторожно подошла к ней.

— Он пустил вас обратно.

— Я заметила.

— Не всех пускает.

— Почему меня пустил?

Девочка посмотрела на её ладони.

— Вы не взяли ключ себе.

Авелия вспомнила маленький железный ключ. Он всё ещё лежал у неё в кармане.

— Взяла.

Нисса покачала головой.

— Нет. Вы взяли, чтобы открыть. Не чтобы спрятать.

Разница была тонкой, но для замка, видимо, важной.

Ужин продолжился уже в другой кухонной тишине. Не доверительной, нет. До доверия было далеко. Но теперь дети сидели ближе к столу. Тави принесла из посудной найденные миски, и похлёбку можно было разлить не по очереди, а почти всем сразу. Почти — потому что пятого ребёнка, Сая, Авелия так и не увидела.

Ему поставили миску у двери.

Элмар сделал это сам, не спрашивая. Авелия не возразила.

Сай забрал еду только тогда, когда все отвернулись. Дверь едва слышно скрипнула, миска исчезла, а на полу остался маленький клочок серой нитки.

— Он всегда так? — тихо спросила Авелия.

Элмар пожал плечом.

— После последнего проверяющего.

— Что сделал проверяющий?

— Улыбался.

Ответ был хуже подробностей.

Авелия опустила взгляд в свою миску. Её порция была почти прозрачной, но горячей. Она заставила себя съесть несколько ложек. Элмар наблюдал. Проверял, солгала ли она, когда сказала, что тоже будет есть. Пришлось доесть до конца, хотя от усталости пища вставала поперёк горла.

После ужина началась первая настоящая работа.

Не большая. Не героическая. Такая, с которой обычно и начинаются дома.

Дарон принёс из конюшни сухую солому, Авелия распорола одно из своих нижних платьев на полосы, чтобы перевязать разбитую петлю на кухонной двери и сделать временные завязки для мешков. Тави молча забрала у неё ткань и показала, как лучше рвать по нитке, чтобы не испортить длинный край. Нисса нашла Ниссину же ложку и долго держала её в руках, будто боялась, что та снова исчезнет. Руф заснул прямо за столом, положив голову на рукав, который Тави всё-таки успела зашить.

Элмар не спал.

Он стоял у двери кухни, как маленький страж, и следил за каждым движением взрослых.

— Где вы ночуете? — спросила Авелия, когда за окнами стало совсем темно.

— В бельевой, — сказал он после паузы.

— Покажешь?

— Зачем?

— Нужно понять, не дует ли там. И хватит ли места.

— Хватало.

— Хватало для выживания или для сна?

Элмар нахмурился.

— Какая разница?

Авелия устало потерла переносицу, но тут же опустила руку. Она не хотела, чтобы дети приняли её усталость за раздражение.

— Большая. Выживание — это когда закрываешь глаза, потому что больше нет сил держать их открытыми. Сон — это когда телу не нужно ждать беды каждую минуту. Я не обещаю вам второе сегодня. Но хочу понять, как к нему приблизиться.

Он долго смотрел на неё.

— Вы говорите так, будто это возможно.

— Иначе я бы не срезала с плаща последнюю пуговицу Салкрестов у ворот.

Почему она сказала именно это, Авелия не знала. Может, потому что Элмар лучше других понял цену этого жеста. Он видел, как ворота отказались открываться на чужой знак. Видел, как замок признал её только после отказа от имени, которое никогда не было её домом.

Мальчик наконец кивнул.

— Идёмте. Только Руфа не будите. Он плохо просыпается.

— Тогда перенесём его осторожно.

Элмар сразу напрягся.

— Я сам.

— Он тяжёлый для тебя.

— Я сам, — повторил он жёстче.

Авелия не стала спорить. Иногда помощь, навязанная слишком быстро, тоже похожа на отнятие права.

Элмар подошёл к Руфу, осторожно поднял его на руки. Мальчик был мал, но для худого тринадцатилетнего Элмара всё равно тяжёл. Тави сразу подхватила зашитый рукав, чтобы не тянулся по полу. Нисса взяла деревянную птичку и ложку. Дарон, не спрашивая, поднял охапку соломы и старый плащ, который Авелия сняла с сундука.

Так они пошли в бельевую.

Комната оказалась в боковом крыле, за двумя поворотами от кухни. Бывшая бельевая действительно была самым сухим местом из тех, что Авелия пока видела: низкий потолок, толстые стены, одно маленькое окно, забитое досками изнутри. На полу лежали соломенные тюфяки, старые покрывала, несколько мешков, набитых тряпьём. У стены стоял ящик, где, вероятно, дети хранили всё ценное: нитки, обломки свечей, камешки, деревянные фигурки, кусочки ткани, одну перчатку без пары и огарок цветного мелка.

Пять мест.

Пять маленьких островков в большом забытом замке.

Пятое, самое дальнее, было пустым, но на покрывале лежала серая нитка. Сай.

Авелия остановилась у порога и не вошла сразу.

— Можно?

Дети переглянулись.

Тави нахмурилась.

— Это ваш замок.

— А это ваша комната.

Такого правила в драконьих домах не существовало. Там всё принадлежало роду, хозяину, старшему, гербу. Дети, похоже, тоже не знали, что ответить.

Нисса первой кивнула.

— Можно. Только не трогайте ящик.

— Не трону.

Авелия вошла и осмотрела стены. У окна действительно тянуло. Одна доска отходила, щель пропускала острый воздух. У двери не хватало нижней планки. Тюфяки нужно было просушить. Покрывала — вытрясти, но не ночью, не в холод.

— Сегодня дверь оставляем приоткрытой, — сказала она. — Чтобы тепло из коридора хоть немного доходило. Дарон, если найдёте ещё одну доску, прикроем щель у окна.

— Найду.

— Завтра перенесём сюда жаровню, если обнаружим целую. Или устроим спальное место ближе к кухне, пока не разберёмся с печами.

— Мы не пойдём в господские комнаты, — резко сказал Элмар.

Авелия посмотрела на него.

— Я не предлагала господские.

— Проверяющий предлагал.

Вот оно снова. Проверяющий, который улыбался. Проверяющий, после которого Сай перестал выходить.

— И что было потом?

Элмар крепче прижал спящего Руфа.

— Потом двоих забрали.

Тави отвернулась к стене.

Нисса перестала гладить деревянную птичку.

Авелия почувствовала, как осторожное тепло кухни сменилось холодным гневом. Но гнев был бесполезен, если дать ему разлиться. Его следовало превратить в вопрос, в запись, в будущий счёт.

— Их имена? — спросила она тихо.

— Для чего? — Элмар почти оскалился.

— Чтобы я знала, кого искать в бумагах, когда доберусь до них.

— В бумагах их нет.

— Значит, начну с ваших слов.

Он качнул головой.

— Нет.

Авелия кивнула.

— Не сейчас.

Она отступила к двери.

— Ложитесь. Дарон останется в кухне. Я тоже буду рядом.

— Где? — спросила Тави.

— В главном зале, наверное.

Все дети одновременно подняли на неё глаза.

— Нельзя, — сказала Нисса.

— Почему?

— Ночью он становится другим.

— Замок?

Она кивнула.

Элмар положил Руфа на тюфяк и укрыл своим покрывалом.

— Он двигает коридоры, когда темно. Особенно если в доме новый человек.

— Чтобы выгнать?

— Чтобы понять.

Авелия посмотрела в коридор. Там уже сгущались тени, хотя на кухне ещё горел огонь. Каменный Сиротский, похоже, не собирался ждать утра со вторым испытанием.

— Тогда я останусь у вашей двери.

— Зачем?

— Чтобы, если коридоры начнут двигаться, я знала, где вы.

Элмар смотрел на неё долго, почти сердито.

— Вы не должны нас охранять.

— Верно. Должна. Теперь это входит в моё внутреннее управление.

Тави вдруг фыркнула. Нисса спрятала улыбку в деревянную птичку. Даже Элмар моргнул, не сразу решив, можно ли сердиться на такую фразу.

Авелия устроилась в коридоре у стены, завернувшись в плащ. Дарон принёс ей старую скамейку, но она отдала её ему обратно.

— Вам завтра вести лошадей к мосту, если решите уехать. Садитесь вы.

— Я и на полу сидел.

— А я четыре года сидела на креслах, которые мне не принадлежали. Сегодня пол честнее.

Дарон хотел возразить, но увидел её лицо и только покачал головой.

Ночь опустилась на замок не сразу.

Сначала погас последний серый свет в окнах. Потом кухня стала единственным тёплым местом в боковом крыле. Потом где-то вверху закрылась ставня, хотя никто её не трогал. Потом стены начали тихо дышать.

Авелия не спала.

Она сидела у двери бельевой, слушала ровное сопение детей и составляла в голове список на утро: проверить колодец, пересчитать посуду, осмотреть печи, найти кладовые, узнать про Сая, расспросить Дарона о ближайшей деревне, написать первый запрос по попечительскому фонду. В список всё время вмешивались чужие лица: Орвейн у мраморного стола, Лиорса с пальцами на спинке кресла, Гравен Арк, произносящий «состав проживающих не указан» так, будто отсутствие строки могло отменить живых детей.

Она почти задремала под утро — или ей показалось, что под утро, потому что в замке не было часов.

Проснулась Авелия от тишины.

Не от звука. Именно от тишины.

Дверь бельевой была приоткрыта, как и прежде. Изнутри доносилось дыхание детей. Но что-то изменилось. Коридор, где она сидела, стал длиннее. Намного длиннее.

Кухонного света больше не было видно.

Вместо знакомого поворота слева тянулся узкий проход с окнами, которых раньше здесь не было. Справа появилась лестница вниз. Прямо впереди висел гобелен, которого Авелия точно не видела вечером: пустой щит на сером поле, вокруг него семь не зажжённых огней.

Она медленно поднялась.

Плащ соскользнул с плеч.

Дверь бельевой скрипнула.

— Авелия? — прошептала Нисса.

Девочка стояла на пороге, босая, бледная.

— Тихо, — сказала Авелия. — Все внутри?

Нисса обернулась.

И в этот миг из комнаты донёсся испуганный шёпот Тави:

— Руфа нет.

Авелия почувствовала, как сердце ударило в рёбра.

Она вошла в бельевую. Элмар уже стоял у пустого тюфяка Руфа, белый как мел. Покрывало было откинуто, на полу виднелись маленькие следы босых ног. Они вели к стене.

Не к двери.

К стене, где вечером стоял ящик с детскими вещами. Теперь ящика не было. На его месте темнел низкий проход, такой маленький, что взрослому пришлось бы ползти.

— Он проснулся, — прошептала Тави. — Руф иногда ходит за голосом, если замок зовёт.

Элмар бросился к проходу.

Авелия успела схватить его за рукав.

— Нет.

Он дёрнулся так сильно, что ткань затрещала.

— Пустите!

— Ты застрянешь там с ним.

— Это Руф!

— Именно поэтому ты останешься с Ниссой и Тави.

— Вы не понимаете!

— Понимаю, что если ты исчезнешь следом, мне придётся искать уже двоих.

Глаза мальчика сверкнули яростью.

— Вы взрослая. Вам легко оставаться!

Эти слова попали точно в невыкрикнутое, о котором говорила Нисса. В ту самую часть Авелии, которая четыре года оставалась, терпела, молчала и называла это долгом. Но сейчас речь была не о прошлом.

Сейчас в стене исчез маленький ребёнок.

Авелия опустилась на колени перед проходом. Изнутри тянуло холодом и пылью. Где-то далеко, очень далеко, послышался всхлип.

— Руф, — позвала она негромко. — Это Авелия. Ты меня слышишь?

Ответа не было.

Только ещё один всхлип.

Авелия сняла плащ, потому что в нём она точно застрянет. Отдала фонарь Элмару.

— Держи свет у прохода. Если стены начнут двигаться, говори вслух всё, что видишь. Не кричи. Просто говори.

Элмар смотрел на неё так, будто всё ещё не верил.

— Вы полезете?

— Да.

— Там тесно.

— Я заметила.

— Там может закрыться.

— Тоже заметила.

Нисса вдруг подошла ближе и вложила в ладонь Авелии свою деревянную птичку.

— Он любит её, — прошептала она. — Руф пойдёт на стук крыла.

У птички действительно одно крыло болталось на нитке и тихо постукивало по деревянному боку.

Авелия взяла игрушку очень осторожно.

— Верну.

— Не обещайте, если не знаете, — напомнила Нисса.

Авелия встретила её взгляд.

— Тогда скажу иначе. Я буду держать её крепко.

И полезла в проход.

Камень сразу сжал плечи. Пришлось двигаться медленно, на локтях, стараясь не думать о том, что за спиной остаётся свет. Проход пах старой пылью и холодным железом. Никакой сырости, никакой живой земли — только камень, который помнил слишком многое и не собирался объяснять свои правила.

— Руф, — позвала она снова. — Постучи, если слышишь.

Тишина.

Авелия постучала деревянным крылом птички.

Тук.

Тук.

Тук.

Из темноты впереди донёсся слабый ответный звук. Не стук. Скорее шорох.

— Хорошо, — сказала она, хотя не знала, слышит ли её малыш. — Я иду.

Проход повернул. Авелия ударилась плечом о выступ и едва не выронила птичку. Стиснула зубы, переждала вспышку боли и поползла дальше. Где-то позади Элмар говорил ровным напряжённым голосом:

— Стена не закрылась. Свет есть. Нисса держит дверь. Тави не плачет.

— Я не плачу! — сердито донеслось дальше.

Авелия почти улыбнулась, но тут проход резко пошёл вниз.

Она соскользнула на локтях, удержалась за каменный край и замерла. Впереди появилась щель, за ней — крошечная комната или ниша. Там, в сером свете, сидел Руф.

Он прижал колени к груди и смотрел на стену перед собой. На его рукаве белела свежая нитка Тави.

— Руф, — мягко сказала Авелия.

Мальчик повернул голову.

Глаза у него были широко раскрыты, но он не плакал. Будто уже выплакал всё по дороге.

— Он сказал, мама там, — прошептал Руф.

У Авелии перехватило дыхание.

Она не знала, кто была его мать. Жива ли. Помнил ли он её лицо или только голос, который замок зачем-то повторил в темноте. Не знала, был ли это злой обман, испытание или память стен, не умеющая отличать утешение от боли.

Но знала, чего нельзя говорить.

Нельзя сказать «тебе показалось».

Нельзя сказать «не выдумывай».

Нельзя сказать «мамы там нет», даже если это правда. Ребёнок, который пошёл в стену за голосом, слышал не ложь. Он слышал надежду, ставшую ловушкой.

Авелия протянула деревянную птичку.

— Нисса дала мне это для тебя.

Руф посмотрел на игрушку.

Однокрылое птичье тельце тихо качнулось в её руке.

— Она сломана, — сказал он.

— Зато вернулась.

Он молчал.

— Как и ты сейчас вернёшься, если позволишь мне помочь.

— Там был голос.

— Я знаю.

— Он звал.

— Иногда дом помнит тех, кого мы очень хотим услышать. Но память — не всегда дверь, в которую надо идти ночью босиком.

Руф опустил взгляд на свои ноги, словно только теперь понял, что замёрз.

Авелия не могла развернуться в проходе. Не могла просто взять его на руки. Между ними была узкая щель, через которую пролез бы ребёнок, но не взрослый. Значит, нужно было уговорить его двигаться самому.

— Руф, послушай меня. Элмар ждёт у входа. Тави сердится, потому что ты испачкал зашитый рукав раньше, чем она успела им похвастаться. Нисса отдала свою птичку и теперь, наверное, делает вид, что ей не страшно.

— А вы?

Вопрос был таким тихим, что Авелия почти не услышала.

— А я застряла в стене и очень рассчитываю, что ты покажешь мне, как отсюда выбраться.

Малыш моргнул.

Потом вдруг шмыгнул носом.

— Вы большая.

— Именно. Очень неудобно.

— Большие не лезут за маленькими.

Авелия почувствовала, как камень под локтями стал холоднее.

Вот оно. Самое главное правило, которому их научили.

Большие не лезут за маленькими.

Большие зовут, считают, забирают, закрывают двери, улыбаются, открывают кладовые, но не лезут в тесноту, не пачкают платья, не рискуют за теми, у кого нет фамилий.

— В этом доме будут лезть, — сказала она.

Руф смотрел на неё долго.

Потом протянул руку к птичке.

В тот же миг стена за его спиной дрогнула.

Щель, через которую он должен был пролезть к Авелии, стала уже.

— Руф, быстро, — сказала она, сохраняя голос спокойным только усилием воли.

Он испугался и замер.

— Я не могу.

— Можешь. Сначала птичка ко мне. Потом рука. Потом плечо боком.

Стена снова скрипнула.

Авелия услышала крик Элмара сзади, но не разобрала слов. Проход у её ног будто сдвинулся. Каменный Сиротский больше не просто показывал. Он требовал выбора от неё тоже.

Она могла отползти назад. Сказать, что проход закрывается. Позвать Дарона, попытаться найти другой путь. Сохранить себя, чтобы утром продолжить разумно и правильно.

А Руф останется за стеной один.

Авелия резко просунула руку в щель до плеча. Камень сжал рукав, ткань затрещала.

— Руф, смотри на меня.

Мальчик поднял глаза.

— Сейчас ты возьмёшь мою руку. Я не обещаю, что не будет страшно. Будет. Но ты полезешь на мой голос. Не на тот, который зовёт из стены. На мой. Понял?

Он кивнул.

— Скажи вслух.

— На ваш.

— На мой.

— На ваш голос, — прошептал Руф и вцепился в её пальцы.

Авелия потянула.

Не резко. Сначала только помогла ему лечь на живот, потом направила плечо, потом подтянула ближе. Камень царапал её руку через ткань, Руф всхлипывал, где-то позади Элмар повторял: «Свет есть, свет есть, свет есть», будто если перестанет, темнота победит.

Щель стала ещё уже.

— Руф, выдыхай, — сказала Авелия. — Как будто дуешь на горячую кашу.

— Она не горячая.

— Завтра сделаем горячее.

— Правда?

— Если найдём больше крупы.

— Это не обещание?

— Это хозяйственный план.

Он вдруг тихо фыркнул сквозь слёзы.

И в этот момент плечо прошло.

Авелия потянула сильнее, чувствуя, как что-то в её рукаве рвётся окончательно. Руф выскользнул из щели прямо ей под грудь. Она прижала его одной рукой, другой упёрлась в пол и начала пятиться назад.

Проход не отпускал.

Камень будто стал ниже. Дышать было трудно. Руф цеплялся за неё, дрожал всем телом, но не кричал.

— Элмар, говори! — крикнула Авелия, забыв запрет.

Коридор вокруг тут же отозвался низким гулом.

Она замерла.

Нельзя кричать.

— Я здесь, — донёсся голос мальчика, сорванный, но уже тише. — Свет есть. Нисса держит дверь. Тави ругается. Дарон хочет ломать стену.

— Пусть не ломает.

— Он уже понял.

Авелия почти смеялась бы, если бы могла вдохнуть глубже.

Она двигалась назад медленно, считая каждый толчок локтями. Руф стал помогать — упирался коленями, старался не висеть на ней, хотя сил у него было мало. Наконец впереди появился свет. Не яркий, дрожащий, но настоящий.

Элмар лежал у прохода на животе, вытянув фонарь как можно глубже. Лицо у него было мокрым, хотя он, скорее всего, потом сказал бы, что это пыль.

— Давай его, — хрипло сказал он.

Авелия подтолкнула Руфа вперёд.

Маленькие руки подхватили малыша — Элмар, Тави, Нисса все разом, мешая друг другу, вытаскивая, ощупывая, сердясь и почти плача. Авелия выбралась последней. На пол она скорее выпала, чем выползла.

Несколько мгновений она просто лежала на холодных плитах и смотрела в потолок бельевой.

Потолок был на месте.

Дверь была на месте.

Ящик с детскими вещами снова стоял у стены, будто никуда не исчезал.

Каменный Сиротский молчал.

Потом Руф вырвался из рук Элмара и вдруг прижался к боку Авелии.

Неловко. Сильно. Всем маленьким дрожащим телом.

Она не сразу поняла, что он обнимает её.

Не из благодарности даже.

Из проверки: настоящая ли.

Авелия медленно подняла руку и положила ему на спину. Не сжала. Не удержала. Просто дала понять, что здесь.

Элмар стоял рядом, белый, злой и потрясённый.

— Вы могли уйти, — сказал он.

— Могла.

— Но не ушли.

— Нет.

— Почему?

Авелия села, прислонившись к стене. Рука болела, платье было в пыли, волосы выбились из причёски окончательно. От прежней жены герцога, пожалуй, не осталось ничего, кроме осанки, и та сейчас держалась на упрямстве.

Она посмотрела на детей: на Руфа, который всё ещё цеплялся за неё; на Ниссу с пустыми руками, потому что птичка осталась у малыша; на Тави, сердито вытирающую глаза рукавом; на Элмара, который изо всех сил пытался не поверить слишком быстро; на серую нитку у дальнего тюфяка, где, возможно, в темноте слушал Сай.

— Потому что дом начинается не с ворот, — сказала Авелия. — И не с печати Совета. Дом начинается там, где маленького не оставляют одного в стене.

Никто не ответил.

Но где-то за дверью коридор снова стал коридором. Кухонный свет появился вдалеке, тёплый и слабый. По стене бельевой медленно прошла серебристая линия и остановилась у порога, как тонкая нить.

Нисса всхлипнула.

— Он запомнил.

— Что?

Девочка посмотрела на Авелию.

— Что вы вернулись.

Элмар медленно опустился на пол напротив. Он всё ещё не улыбался. Не расслаблялся. Не доверял до конца.

Но когда Руф уснул, прижавшись к Авелии, мальчик не забрал его сразу.

Это, как поняла Авелия, было не меньше, чем открытые ворота.

Позже, когда дети снова улеглись, когда Дарон молча поставил у двери кружку тёплой воды и ушёл, когда замок перестал шевелиться и ночь стала почти обычной, Авелия достала из кармана свой сложенный список.

Руки дрожали от усталости, но она всё же развернула бумагу.

Первая строка осталась прежней:

«Узнать, кто просит не открывать ворота».

Ниже она медленно написала вторую:

«Не позволить Совету забрать детей без фамилий».

Потом подумала и добавила третью:

«Найти главную кладовую. Но не открывать, пока не пойму, чего они боятся».

За стеной кто-то тихо шевельнулся.

Из темноты у дальнего тюфяка, где лежала серая нитка, прозвучал почти неслышный мальчишеский голос:

— Если вы откроете её неправильно, замок вспомнит всех, кого у него забрали.

Авелия не повернула головы резко. Не испугала голос вниманием.

Только спросила так же тихо:

— Ты Сай?

Молчание длилось долго.

Потом голос ответил:

— Для записей — нет.

Авелия посмотрела на тёмное окно, на щель, закрытую доской, на детей, спящих в бывшей бельевой, и на свой список, который уже перестал быть просто хозяйственным.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда не для записей.

Каменный Сиротский за стенами молчал.

Но это молчание больше не было пустым.