Семь вечера. Я стою перед зеркалом в нашем бунгало и пытаюсь заставить себя улыбнуться. Отражение отвечает мне напряженной, вымученной гримасой. Я выгляжу, как того требует Виктор, — белое шелковое платье, волосы, уложенные в сложную, слегка небрежную волну (я потратила на нее сорок минут, следуя туториалу), легкий макияж, подчеркивающий глаза. Картинка из журнала. Но глаза на картинке пустые.

— Алиночка, ты готова? — голос Виктора из главной комнаты звучит оживленно, будто того злосчастного инцидента с течением и вовсе не было. Он умел переключаться. Стирать неудачи, как ластиком.

— Да, почти! — кричу я в ответ, и снова эта фальшь в голосе. Я становлюсь плохой актрисой в его идеальном спектакле.

Спа-центр отеля представлял собой лабиринт из темного дерева, бамбука и прозрачного стекла, стоящего прямо над лагуной. Воздух был густым от запахов иланг-иланга, сандала и морской соли. Нас встретила терпеливо улыбающаяся сотрудница с лицом, как у фарфоровой куклы, и проводила в комнату для ритуала молодоженов.

Комната была огромной, с двумя массажными столами у самого окна, за которым в последних лучах заката темнела вода. Горели свечи. Звучала тихая, гипнотическая музыка.

— Оставляем мир за дверью, — сказала девушка. — Два часа полной гармонии. Ваши халаты здесь. Мастера ждут вас через пятнадцать минут.

Она вышла, оставив нас одних. Виктор скинул рубашку и, поймав мой взгляд в зеркало, улыбнулся.

— Ну что, женушка, готовься расслабляться. Говорят, у них здесь руки золотые.

— Да, — киваю я, отворачиваясь и снимая платье. Моя спина чувствует его взгляд. Он наблюдает. Всегда наблюдает. Оценивает. Я натягиваю мягкий хлопковый халат и подхожу к окну, делая вид, что очарована видом.

Он подходит сзади, обнимает. Его губы касаются моего плеча.

— Самое красивое здесь — ты.

Я закрываю глаза. Почему его комплименты, которые раньше заставляли меня таять, теперь кажутся штампованными? Частью программы «Идеальный медовый месяц».

Входят два массажиста — мужчина для Виктора и женщина для меня. Мы ложимся на столы. Прохладное масло льется на кожу, сильные пальцы принимаются за работу.

Первые минуты — просто боль. Я не осознавала, насколько зажата. Плечи, шея, спина — каменные глыбы под кожей. Массажистка, немолодая малайзийка с добрыми руками, мягко говорит по-английски:

— Расслабься, девочка. Ты вся в узлах. Дыши.

Я пытаюсь дышать. Но расслабиться невозможно. Я слышу, как вздыхает от удовольствия Виктор на соседнем столе. Ему хорошо. Он умеет принимать блага жизни. А я лежу и думаю. Думаю о сообщении. О царапине на его ноге. О том, как он отстранился от меня в катере. О слове «пыль».

— Что-то не так? — его голос, тихий, но отчетливый, решает тишину.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. Он лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на меня. Его массажист продолжает работу, будто не замечая диалога.

— Нет, все хорошо. Просто… непривычно.

— Тебе должно нравиться, — говорит он, и в его тоне снова сквозит легкое, почти незаметное раздражение. — Я же стараюсь.

Это «я же стараюсь» бьет точно в солнечное сплетение. Давит грузом благодарности, которой я не чувствую. Я обязана получать удовольствие. Иначе его усилия напрасны.

— Я знаю, Витя. Спасибо.

Я закрываю глаза, стараясь сосредоточиться на руках массажистки, на запахе масел. Но мысли — как назойливые мошки.

— Знаешь, я тут подумал, — снова начинает Виктор, и я чувствую, как вся напрягаюсь в ожидании. — Нам стоит, наверное, купить квартиру поближе к моим родителям. В том ЖК, о котором я говорил. Там и охрана отличная, и инфраструктура. Тебе не придется ни о чем беспокоиться.

Мне не придется. Опять. Я сжимаю пальцы.

— А как же моя учеба? — срывается с губ. — До института оттуда час с половиной на машине в лучшем случае.

Наступает пауза. Массажистка замедляет движения. Она всё слышит.

— Алина, о какой учебе речь? — голос Виктора становится мягким, убеждающим, как будто он объясняет ребенку, почему нельзя трогать розетку. — Ты выходишь замуж. У тебя скоро будут другие заботы. Дом, семья, приемы, возможно, помощь мне в офисе… Архитектура — это прекрасное хобби. Ты можешь рисовать свои домики для души.

— Это не домики, — говорю я сквозь зубы, и голос мой дрожит от обиды. — И это не хобби. Это моя профессия. То, чем я хочу заниматься.

— Хочешь? — он произносит это слово так, будто оно немного смешное. — Детка, ты не представляешь, что такое настоящая работа. Это не чертежи и фантазии. Это стресс, дедлайны, клиенты-хамы. Я не позволю тебя в это втянуть. Я могу тебя обеспечить. Зачем тебе это?

— Чтобы чувствовать себя человеком! — вырывается у меня громче, чем я планировала.

В комнате повисает тягостное молчание. Музыка кажется теперь насмешкой. Моя массажистка замерла. Его — тоже.

Я поворачиваю голову и вижу его лицо. На нём нет гнева. Есть холодное, безразличное удивление. Как будто я — собачка, которая вдруг заговорила человеческим голосом и нахамила.