«Крымский миф» в русской культуре 1780–1790‑х годов

1

«Греческий проект» стал долгосрочной стратегической целью российской политики в первые годы после заключения Кучук-Кайнарджийского мира. Однако и ход военных действий, и мирные переговоры, и дипломатическая борьба в Европе показали Екатерине и ее ближайшим сотрудникам, что проект невозможно осуществить без ряда промежуточных этапов. Самым важным из шагов, которые предстояло предпринять, было присоединение Крыма.

Стратегическое и культурное значение Крыма было осознано творцами российской политики далеко не сразу. В ходе первой Русско-турецкой войны в начале 1770‑х гг. Екатерина писала в рескрипте графу Н. И. Панину: «Совсем нет Нашего намерения иметь сей полуостров и Татарские орды, к оному прилежащие, в Нашем подданстве, а желательно только, чтоб они отторгнулись от подданства турецкого и остались навсегда в независимости. По положению Крыма и тех мест, на которых и вне оного татары живут, а не меньше и по свойству их, они никогда не будут полезными Нашей империи подданными, никакие порядочные подати не могут быть с них собираемы» (Екатерина 1871, 1). Екатерина в основном воспроизводила в этом письме оценки, содержавшиеся в докладе М. Л. Воронцова «О малой Татарии», поданном императрице в 1762 г., сразу же после ее вступления на престол (см.: Дружинина 1955, 65–68) и составлявшем на протяжении 1760‑х гг. основу крымской политики России.

Эта программа-минимум была реализована в 1774 г., когда по Кучук-Кайнарджийскому миру Крым был исключен из состава Оттоманской империи и провозглашен формально независимым государством во главе с пророссийски ориентированным ханом Шагин-Гиреем. Однако к этому времени или вскоре после этого виды императрицы резко переменились. Аннексия Крыма была предусмотрена как планом Потемкина, по некоторым данным, поданным императрице в середине 1770‑х гг., так и написанным, вероятно, в 1780‑м меморандумом Безбородко, в котором доктрина российской восточной политики получила окончательное оформление (см.: Самойлов 1867, 1012; СбРИО XXVI, 385).

Крым был присоединен к России после сложных политических маневров в апреле 1783 г. (о присоединении Крыма см.: Дубровин 1885–1889, где опубликованы основные документы с русской стороны; «турецко-татарская» сторона представлена в работе: Фишер 1970; о колонизации Крыма см.: Дружинина 1959; см. также обзорную статью: Раев 1972). По мнению английского посла Дж. Харриса, аннексия Крыма была авантюрой Потемкина, предпринятой при сопротивлении всего кабинета министров, и от исхода которой зависело продолжение его фавора и влияния. «Если все провалится, – писал Харрис, – он погиб, если он достигнет успеха, он станет сильнее, чем прежде» (Харрис I, 516). Мы знаем, что Потемкин действовал согласно прямым распоряжениям императрицы, однако его роль в принятии соответствующих решений не подлежит сомнению.

Успех крымской кампании превзошел все ожидания. В декабре, после примерно полугода политической неопределенности, присоединение полуострова к России было признано Турцией. Таким образом, вопреки ожиданиям, дело обошлось без войны. Именно это обстоятельство произвело наибольшее впечатление на русское общественное мнение. Приобретение столь важной провинции без единого выстрела свидетельствовало о мощи России лучше, чем любые победы, и одновременно символически указывало на органичность этого расширения границ империи.

писал Е. Костров (I, 94–95).

еще раньше восхищался Державин в оде 1784 г. «На приобретение Крыма» (Державин I, 182). Позднее в «Объяснениях…» Державин вспоминал, что завоевание Крыма было составной частью более масштабного замысла. К строке «И возрастает Константин» поэт дал чрезвычайно характерное пояснение: «Отношение к Константину Палеологу, царю константинопольскому, с которого смертью пало греческое царство, и что наместо его возрастает великий князь Константин Павлович, которого государыня желала возвесть на престол, изгнав Турков из Европы, и для того обучен был греческому языку. Какие замыслы! человек замышляет, а Бог исполняет» (Там же III, 604). В начале александровской эпохи, когда диктовались «Объяснения…», «греческий проект» из сферы практической политики переместился в область великих фантазий, однако в середине 1780‑х приобретение Крыма выглядело лишь прелюдией к еще более великим свершениям. Автор анонимно изданной оды 1784 г. «Великой Государыне Екатерине II на приобретение Крыма», как и Державин, видел в политическом триумфе России залог ее грядущего господства на Востоке:

Стоит отметить, что на обложке экземпляра оды, находящегося в библиотеке МГУ, почерком XVIII в. написано: «Г-на Петрова» (см.: СКРК II, 338). Эта атрибуция не может быть безусловно доказана, но выглядит в высшей степени вероятной, исходя из круга выраженных в оде идей и ее поэтического строя. Возможное авторство Петрова делает текст особенно значимым. Поэт часто отражал в своих одах заветные мысли своих патронов, а его геополитическая метафорика не оставалась без влияния на адресатов од.

2

Помимо своего выигрышного стратегического положения, Крым обладал для России громадным символическим капиталом. Он мог репрезентировать сразу и христианскую Византию, и классическую Элладу. Это была территория, колонизованная в древности Грецией и богатая античными памятниками. С приобретением Крыма Россия получала свою долю античного наследства, дававшего ей право стоять в ряду цивилизованных европейских народов. С другой стороны, именно с берегов Черного моря брало начало русское христианство. «Таврический Херсон – источник нашего христианства, а потому и людскости, уже в объятиях своей дщери. Тут есть что-то мистическое», – писал Екатерине Потемкин в августе 1783 г. по занятии Крыма (Екатерина и Потемкин 1997, 180). В Херсонесе Таврическом некогда принял крещение и вступил в брак с греческой царевной Анной князь Владимир, положив начало тому преемству, которое лежало в идеологической основе «греческого проекта». Достигнув наконец места, где она обрела свою веру и впервые встретилась с греческой культурой, Россия должна была двинуться дальше к историческому центру этой веры.

Понятно, что покорение Крыма не могло не интерпретироваться как возвращение исконно русских земель.

писал Державин (I, 182), а позднее в «Объяснениях на сочинения» пояснял: «В то самое время обузданы Кавказские орды и Херсонес, древний город князей российских, возвращен России» (Там же III, 604).

Достаточно полное представление об идейном комплексе, лежавшем в основе политики России, можно получить из биографии Потемкина, принадлежавшей перу его племянника и сотрудника генерала А. Н. Самойлова, участника переговоров о присоединении Крыма к России и активного деятеля потемкинской администрации в Новороссии (см., напр.: Людольф 1892, 174; Семевский 1875, 668). Биографическая ценность труда Самойлова обычно оценивается невысоко из‑за его апологетического тона, по сути уже переходящего грань, которая отделяет биографию от агиографии. Однако ценность свидетельств Самойлова в другом: его близость к дяде и благодетелю, так же как и полное преклонение перед ним, позволяют нам видеть в рассуждениях биографа более или менее достоверное воспроизведение заветных мыслей и оценок светлейшего.

По словам Самойлова, Потемкин

не мог безболезненно взирать, что варвары сии, поработя новый Рим, Древнюю Грецию <…> повергнув греков и других христиан в поносное рабство, вменяли в достоинство величия своего искоренение просвещения. <…> Будучи на берегах Дуная, по сведениям его в отечественной истории с любопытством отыскивал те места, где Святослав пожинал лавры побед, строил города12 <…> искал в душе спокойство Херсони, пред коим Св. Владимир приемлет просвещение России верою Христовою.

Самойлов говорит о деятельности Потемкина в Новороссии и Крыму: об основании городов, устройстве промышленности и торговли. Однако наибольшей патетичности достигает его тон, когда он касается осуществленной по инициативе Потемкина революции в крымской топонимике:

Но чтоб более поразить умы блистательностью деяний великия Екатерины, чтоб отрясть и истребить воспоминание о варварах <…> в покоренном полуострове возобновлены древние именования: Крым наречен Тавридою, близ развалин, где существовал древний Херсонес, из самых тех груд камней при Ахтиярской гавани, возник Севастополь, Ахт Мечет назван Симферополь, Кафа Феодосией, Козлов Евпаторией, Еникаль Пентикапеум, Тамань Фанагорией и проч. <…> Словом, новый свет просиял в древнем Понтийском царстве под руководством завоевателя Тавриды, и беспрепятственно первый шаг сделан к очищению Европы от Магометан и к покорению Стамбула.

А в письме греческому архиепископу Никифору Потемкин обещает даже «назвать Таганрог Спартой» (Баталден 1982, 69).

Ход мысли Потемкина, воспроизведенный Самойловым, в высшей степени интересен. Россия возвращает себе свою древнюю святыню, и это возвращение сопровождается интенсивной эллинизацией покоренной земли. Русские приходят в провинцию, некогда принадлежавшую Греции, вновь сообщают ей ее греческий облик и заново обретают свою веру и историю, тоже отчасти превращаясь в греков. При этом и сами греки, освобождаясь от рабства, вновь становятся собой под российской эгидой.

писал Державин в своей оде «На приобретение Крыма» (Державин I, 183). Тема возрождения греков и греческого духа в связи с завоевательными планами России была достаточно широко распространена еще в оде времен Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., но Державин со свойственным ему гиперболическим размахом довел ситуацию до предела. Минерва-Екатерина делает греков не только из рабов героями, но из скотов – людьми, а ее мирный подвиг становится исполнением пифагорейских таинств. Возвращенный к своему природному естеству Гомер наконец может воспевать не баснословные предания троянских походов, но истинные свершения российской Афины.

Идея, что расширение Российской империи на юг есть исполнение сокровенных пророчеств Гомера, не была изобретением Державина. В 1775 г. в предисловии к поэме, написанной в честь Кучук-Кайнарджийского мира, русский литератор греческого происхождения Антоний Палладоклис тоже вспоминал Гомера:

Счастлив Ахиллес, по изречению великого Александра, что описателем своей храбрости имел Омира. В сей войне между мстителями за похищенную у многих народов свободу и между ее похитителями и <…> по справедливости был бы назван счастливым Омир, если б он ныне воскрес, что нашел бы он тут <…> много Агамемнонов, Ахиллесов, Еантов, Диомидов и Одиссеев, иройски при предводительстве Паллады отличающихся. <…> Громкое и благогласное его пение заглушено б было вечногремящею победоносною Ея Императорского Величества оружия славой, которую Херсонисская эпоха, шум разделенных волн Азовского и Черного моря <…> проповедают.

В 1787 г. в дни крымского путешествия Екатерины был напечатан стихотворный перевод «Илиады» Ермила Кострова. Посвящая перевод монархине, Костров, в частности, писал:

Победа греков над троянами, вопреки географической реальности, становится победой севера над югом, то есть прообразом войн, которые ведут российские полководцы с турками:

Связь Турецкой кампании 1768–1774 гг. и российской экспансии на юг с Троянской войной, по-видимому, становилась в эти годы общим местом. Фабулу эпических поэм Хераскова, которые, в соответствии с их жанровой природой, призваны были стать основой национального мифа, составляет осада города, таящего в себе заветную красавицу. Причем если в «Россиаде» (1779) таким городом оказывается осажденная Иваном Грозным Казань, то во второй поэме, писавшейся в первой половине 1780‑х гг., Херасков находит более адекватную точку этого гео-политико-эротического тяготения российской судьбы. Князь Владимир должен обрести и христианскую веру, и греческую княжну в Таврическом Херсонесе:

Вера, как и невеста, завоевываются в Тавриде силой, и в итоге —

Разумеется события давних веков оказываются лишь прообразом будущих побед Екатерины:

Поэма Хераскова была начата примерно в 1779‑м, когда была завершена «Россиада», а вышла в 1785 г. Естественно предположить, что последние песни поэмы, в которых речь, собственно, и идет о херсонском походе, создавались в 1783–1784 гг., когда происходило присоединение Крыма.

Как уже говорилось, Екатерина относилась к выбору имен для своих внуков с исключительной тщательностью. Показательно, что родившаяся в 1784 г. дочь Павла Петровича и Марии Федоровны получила имя Елена. Конечно, в первую очередь, оно было подсказано византийской историей (см.: Рубан 1784), но, поскольку греческое христианство и античность были в сознании людей тех лет связаны самым тесным образом, гомеровские коннотации в имени новорожденной великой княжны не могли не присутствовать. Екатерина в письме к Гримму, признаваясь, что сама дала внучке имя, называет ее «Еленой прекрасной» (СбРИО XXIII, 326).

В «Оде на приобретение Крыма» Державин обращается к исключительно редкому у него белому стиху, отчетливо связывая эту новацию с античным колоритом. Посылая свою оду в «Собеседник любителей российского слова», он писал в сопроводительном письме: «Не безвестно, что древние писали стихи свои без рифм, чему и новейшие лучшие авторы подражали и подражают. Для опыта, покажется ли и нашей почтенной публике сей образ на нашем языке стихотворства и можно ли продолжать оный, написана сия ода…» (Державин I, 182). В стремлении эллинизировать русский стих Державин не был одинок, еще раньше, с 1775 г., Петров экспериментировал с формами пиндарической оды (см.: Гаспаров 1984, 99; Берштейн 1992, 83–84). Его оды Потемкину 1777 и 1778 гг. в 1780‑м и 1781‑м выходят в двуязычных изданиях с переводом en regard на греческий язык, сделанным Г. Балдани, а в оде 1782 г. поэт, кажется, впервые на русской почве пытается точно воссоздать форму древнегреческой хоровой лирики со строфами, антистрофами и эподами.

3

Воздвигать свою новую Элладу Екатерина и Потемкин начали до покорения Крыма. Сразу же после Кучук-Кайнарджийского мира на новых землях закладываются новые города Херсон и Славянск (СбРИО XXVII, 50–51). Смысл названия этих городов вполне очевиден. Херсон должен был напомнить о Таврическом Херсонесе, а Славянск – о легендарном городе древних русов близ Новгорода. «Наречением сим возобновляем мы также и те знаменитейшие названия, которые от глубокой древности сохраняет Российская история, что наш народ есть единоплеменный и сущая отрасль древних славян, и что Херсон был источник христианства для России, где по восприятии князем Владимиром крещения, свет благодатныя веры и истинного богослужения просиял и насажден в России», – писала Екатерина в указе от 9 сентября 1775 г. о создании Херсонской и Славянской епархии (ПСЗ № 14366). Епархии был придан исключительно высокий статус, а архиепископом в нее был назначен один из ведущих деятелей греческого просвещения Евгений Булгарис, за несколько лет до того переехавший в Россию. Одновременное основание крепостей с греческим и славянским названиями должно было символизировать единство христианских народов на границе с Турцией.

Несколькими годами позднее Потемкин обращался к Евгению с просьбой написать историю Новороссии: «Как вы соединяете в себе знания разных веков, то вы наш Исиод, Страбон и Златоуст. Возьмите же труд сделать описание историческое нашего края, что он был в древности, где искони были славные мужи и обилующие грады: Ольвия, Мелитополь, острова Ахиллесова пути <…> Борисфен, носящий на себе флоты Россов древних, не даром тако наименован; брега же его напоминают светлый путь Первозванного Андрея, проповедавшего спасение отцам нашим» (Потемкин 1879, 19). Из двух запланированных Екатериной городов Славянск так и не был построен, в то время как Херсону было суждено бурное развитие.

В том же 1775 г. в Петербурге для обучения в основном греческого юношества был основан Корпус чужестранных единоверцев, а в 1779 г. он был переведен в Херсон (ПСЗ № 15658; см.: Арш 1970, 134–135). Во второй половине 1770‑х гг. на новороссийские земли шло массовое переселение иностранцев, в том числе и из Крыма, еще находившегося под властью ханов.

писал в оде Потемкину 1778 г. Петров (I, 180–181).

Конечно, набросанная Петровым картина – не столько изображение реальной колонизаторской деятельности Потемкина, сколько одическая метафора мирового господства. В реальности Потемкиным были созданы несколько греческих, армянских, молдавских, албанских и сербских поселений. Что до эфиопов, то поэт мог иметь в виду служившего в Новороссии генерала Ганнибала. Об «индеянах» на русской службе в те годы нам ничего не известно. Однако преображение разных народов в единое целое – это задача империи, заново и на других идеологических основах формирующей себя в причерноморских степях.

В оде Потемкину 1782 г. в центре внимания Петрова вновь оказалась этническая пестрота потемкинских владений, где находят приют «даже чуждые народы от дальних света стран»:

Стремление Потемкина заселить вверенную ему Новороссию выходцами из разных краев становится символом грядущего единения народов в новых провинциях Российской империи. Вавилонский грех здесь преодолен, и все народы соединяются, замыкая под российской эгидой исторический круг всемирной цивилизации.

Соперничество с Петром и Петербургом, и в целом с Балтийским ареалом, пронизывает всю деятельность Потемкина. Не случайно Самойлов называет его политическую доктрину «восточной системой», явно противопоставляя ее «северной системе» Н. И. Панина, видевшего естественное место России в сообществе северноевропейских государств (см.: Грифитс 1970). При этом с изменением в 1780‑е гг. политической обстановки перспективы скорой реализации «греческого проекта» становятся все более туманными и отодвигаются в неопределенное будущее. Соответственно крымская тема перестает быть побочной при константинопольской и обретает все большую самостоятельность.

«Петербург, поставленный у Балтики, – северная столица России, – писал Потемкин Екатерине в 1783 г., – средняя – Москва, а Херсон Ахтиярский да будет столица полуденная моей Государыни. Пусть посмотрят, который Государь сделал лутчий выбор» (Екатерина и Потемкин 1997, 172). В другом письме, написанном в тот же день, светлейший просил императрицу «воззреть на здешнее место, как на такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею с твоими предшественниками. Тут ты не следуешь по стезям другого» (Там же, 173). О том, что Потемкин «стремился произвести на юге то во славу императрицы своей, что великий Петр совершил на севере», писал Самойлов (1867, 1203), однако речь шла, по-видимому, и о большем – о глобальной переориентации всей российской политики, культуры и самосознания.

Разумеется, эта программа была инициирована и поддержана императрицей. «Как сему городишке (Очакову, еще находившемуся под турецким контролем. – А. З.) нос поднимать противу молодого Херсонского Колосса! – писала она Потемкину. – <…> Петр Первый, принуждая натуру, в Балтических своих заведениях и строениях имел более препятствий, нежели мы в Херсоне. Но буде бы оных не завел, то мы б многих лишились способностей, кои употребили для самого Херсона» (Екатерина и Потемкин 1997, 153). В этой перспективе Петр со своими начинаниями на Балтийском побережье оказывался лишь предшественником Екатерины и Потемкина. Но все эти высказывания были сделаны в частной переписке, известной только ее участникам. Символической демонстрацией избранного курса должна была стать поездка Екатерины в Крым в первой половине 1787 г.

Екатерина II, путешествующая в своем Государстве в 1787‑м году. Гравюра Жан-Жака Авриля по оригиналу Фердинанда де Мейса. Санкт-Петербург, Москва, Париж: у купца Клостермана, у автора, chez Avril Graveur, 1790

4

Маршрут и хронология этого путешествия были разработаны с исключительной тщательностью. Екатерина должна была выехать из Петербурга сразу после новогодних праздников, проехать по зимним губерниям Великороссии, провести конец зимы и первую половину весны в Киеве, в землях, во главе которых стоял герой Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. фельдмаршал Румянцев, прибыть в потемкинские владения в Новороссии в начале мая и последние его две недели провести в Крыму. Движение высочайшей свиты на юг совпадало с весенним оживлением природы. Именно в Херсоне к императрице и сопровождавшим ее иностранным послам должен был присоединиться австрийский император Иосиф II, путешествовавший под именем графа Фалькенштейна (анализ крымского мифа в интерпретации европейских спутников Екатерины см.: Вулф 1994, 126–141).

Важной составляющей путешествия, связывающей его с «греческим проектом», должно было быть присутствие в свите императрицы великих князей Александра и Константина. Екатерина собиралась взять с собой внуков, несмотря на упорное сопротивление их родителей: цесаревича Павла Петровича и его жены Марии Федоровны. Однако корь, случившаяся с одним из великих князей, заставила императрицу отказаться от этого замысла. Именно в Крыму в присутствии иностранных послов и графа Фалькенштейна должно было 21 мая пройти торжество по случаю дня святых Елены и Константина (см., напр.: СбРИО XXIII, 411), призванное зафиксировать преемственность России по отношению к Восточной Римской империи.

Еще более значимой, чем итинерарий, была программа екатерининского путешествия. Начало изучению этой программы как своего рода символического текста было положено статьей А. М. Панченко «Потемкинские деревни как культурный миф» (Панченко 1983). Анализируя мотивы потемкинской мифологии, исследователь обращает внимание на военно-государственную тематику: флот, армию, цивилизацию, оставляя без объяснений целый пласт важнейших историко-культурных ассоциаций. Так, эпизод с амазонской ротой Панченко толкует как «проявление того прихотливого самодурства, которым славился Потемкин» (Там же, 96; об «амазонской роте» см.: Дуси 1844). Между тем парад экзотически разодетых «вооруженных женщин» перед двумя императорами вводит в ассоциативную сферу путешествия скифскую тему.

В 110–117 параграфах четвертой книги «Истории» Геродота рассказывается о воинственных женщинах, вступивших в брак со скифами, от которого на свет появилось скифское племя савроматов (сарматов). Между тем древние скифы не только были некогда обитателями Северного Причерноморья, но и почитались в ту пору в официальной историографии одними из прародителей славян. Как раз в 1787 г. вышли в свет «Записки касательно российской истории» Екатерины II. Здесь уже с явной ориентацией на новую этническую ситуацию, возникающую в завоеванных областях, императрица указывала, что скифами греки называли «славян, сармат и татар» (Екатерина VIII, 12). Екатерина описывает быт скифских племен с очевидным сочувствием и с проекцией на выстраиваемую ею в те же годы концепцию русского национального характера:

Дария, царя персидского, они со стыдом прогнали. Кир со всею армией против скифов удачи не имел. <…> Римлянам скифы никогда покорны не были. Один Александр Македонский имел успех противу скифов и заключил с ними союз. <…> Северные скифы одного языка со славянами. <…> У них были самовластные государи. Скифы терпеть не могли, чтоб другие народы сказывались старейшими. Они почитали дружбу и добродетели, любили неустрашимых, пренебрегали богатство, имели скотоводство, одевались зимою и летом в равную одежду. Были всегда на коне, оружие лучшее их щегольство, суд отправляли, рассуждая здраво, письменного закона не имея, пороки наказывали строго. Храбрость и справедливость скифов в похвале были у соседних народов. <…> Жены езжали с мужами на войну.

Иметь такую генеалогию было лестно, но покорившая Крым империя наследовала не только скифам и славянам, «которые более к воинской службе прилежали, нежели к наукам и художествам» (Екатерина VIII, 12), но и грекам. Не случайно и сама амазонская рота была составлена из новороссийских гречанок. Написанное в 1787 г. императрицей «историческое представление» «Начальное управление Олега» как раз и показывает заключение союза между воинственными славянскими племенами и христианской Византией (о политических коннотациях «представления» см.: Кросс 1990; Майофис 1996). В финале пьесы князь Олег и константинопольский император Леон под хоры, поющие отрывки из ломоносовских од, вместе смотрят олимпийские ристалища и спектакль по «Алкесте» Еврипида.

Интерес Екатерины к Еврипиду в эту пору заслуживает особого внимания, поскольку ее пребывание в Крыму проходит на фоне резкой актуализации мотивов трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде». Еще в 1784 г. в оде «Великой Государыне Екатерине II на приобретение Крыма» говорилось:

Ифигения, бежавшая с Орестом и Пиладом из Тавриды в Аттику, была, по всем основным версиям мифа, похоронена на родине. Но для русского одописца гроб Ифигении оказывается своего рода вариантом Гроба Господня, а овладение Крымом – эквивалентом Крестовых походов.

Важнейшие события в русской восточной политике происходили на фоне нарастающей европейской популярности мифа об Ифигении. 18 мая (европейского стиля) 1779 г., через десять дней после рождения великого князя Константина Павловича, в Париже с грандиозным успехом была исполнена опера К. Глюка «Ифигения в Тавриде» по либретто французского поэта Н.-Ф. Гийяра. Премьера немецкой версии «Ифигении» состоялась 31 декабря 1781 г. в Вене в присутствии наследника русского престола Павла Петровича, его жены и ее брата, принца Евгения Вюртембергского, ранее, кстати, посетивших премьеру глюковской «Алкесты». Высокие гости были настолько потрясены музыкой, что нанесли дряхлеющему композитору визит, ставший городской сенсацией (см.: Кролл 1964, VI–VII). Поездка Павла в Вену, буквально насильно навязанная ему матерью, должна была знаменовать поворот России к союзу с Австрией, который был необходимым условием всех планов экспансии на восток.

«Ифигения» была возобновлена в Вене распоряжением императора Иосифа II в конце 1783 г., и в этом жесте угадывается своего рода приветствие союзной России – присоединение к ней Тавриды только что стало юридическим фактом. И наконец, в 1787 г., почти в дни путешествия Екатерины, но уже по совершенно случайному совпадению, в свет вышла самая прославленная интерпретация мифа – «Ифигения в Тавриде» Гете (о проекциях мифа об Ифигении на Крым XVIII столетия в западноевропейском сознании см.: Вулф 1994, 138).

Незадолго до путешествия Екатерина писала принцу де Линю, французскому офицеру и острослову на австрийской службе при русском дворе: «Я повезу своих спутников в страну, в которой, говорят, обитала некогда Ифигения. Одно название этой страны оживляет воображение, и поэтому нет такого рода измышлений, которые не распускались бы по поводу моего путешествия и пребывания в Тавриде» (СбРИО XXVII, 378–379).

Екатерина не упустила случая здесь же напомнить о греческих вкусах Потемкина: «Не знаю хорошенько, примет ли мой генерал-губернатор Тавриды в хорошую сторону вашу выходку против Гомера, он, который досадовал на меня за то, что я думала, что граф де Штольберг сделал изрядный перевод этого поэта на немецкий язык» (Там же). Критика немецкого перевода Гомера в тот момент, когда должен был появиться русский, тоже имплицитно содержала идею особой связи между русскими и греками14.

Императрица не только напомнила де Линю об Ифигении в своем письме, она еще и подарила ему имение «на берегу Черного моря на том же самом месте, где, по преданию, находился храм, в котором царица Ифигения была жрицею» (Сегюр 1907, 193). Один из просвещеннейших людей Европы должен был получить место в населенном татарами уголке Тавриды, где некогда посланница просвещенной Греции владела умами и душами варварских народов, оставаясь в то же время их пленницей. Как можно судить по его письмам, де Линь вполне оценил этот дар (см.: Линь 1989, 505–506, 510; ср.: Вагеманс 1992).

История Ифигении могла резонировать в Екатерине и странным сходством с ее собственной участью. Она тоже, подобно еврипидовской героине, была принесена в жертву своей необыкновенной судьбой и заброшена повелевать народом, который ей неминуемо должен был казаться варварским и своеобразной пленницей которого она тоже была. Как бы то ни было, она ощущала, что наступило время реализовывать давние мечты и восстанавливать Древнюю Грецию. Причем, поскольку Константинополь все еще был недоступен, она собиралась делать это на тех территориях, которыми уже обладала. Центром такого возрождения был призван стать заложенный во время путешествия императрицы Екатеринослав, который в перспективе должен был стать столицей Новороссии, а возможно, и всей империи.

По плану нового города, его лавки проектировались «наподобие Пропилея или предворья Афинского с биржею и театром», палаты губернские предполагалось построить «во вкусе римских и греческих зданий». Городу предстояло также вместить в себя университет и музыкальную академию (см.: Екатерина и Потемкин 1997, 209). Впрочем, Екатеринославу, призванному объединить в себе Рим и Афины, еще только предстояло быть воздвигнутым, но Херсон уже успел разрастись за несколько лет со скоростью, изумлявшей даже не слишком доброжелательных наблюдателей из политически враждебной Франции (см.: Сегюр 1907, 243; Людольф 1892, 172). Граф Людольф сообщал о Херсоне, что «по-видимому, императрица собирается посвятить этому городу все свое внимание», и без тени недоверия предрекал, что «подлежащие постройке здания в Екатеринославе будут великолепны» (Там же, 173, 177).

писал о Херсоне в оде 1777 г., переведенной позже на греческий, Петров (I, 159). Край, наконец восстановивший свою российскую и христианскую природу, становится прообразом грядущего земного рая.

5

Райские мотивы, кажется, являются непременным атрибутом имперских утопий – стоит вспомнить, с каким упорством Петр именовал Парадизом полюбившиеся ему болота Ингерманландии, но, конечно, природа Новороссии и особенно Крыма буквально напрашивалась на такое осмысление. Почти сразу после присоединения Крыма Темпейской долиной устойчиво называют имение Потемкина у Байдарских ворот. В 1789 г. Сегюр в письме Потемкину восхищался «коммерцией, завлеченной в Херсон, флотом, построенным в два года каким-то чудом в Севастополе <…> Вашей Темпейской долиной, Вашим Екатеринославом, где Вы собрали в два года более монументов, чем другие столицы в два столетия» (Потемкин 1875, 232).

Все путешествие Екатерины в Новороссию и Крым проходит под знаком райской топики. Можно проследить, как разрастаются эти мотивы в письмах Екатерины Я. А. Брюсу:

[30 апреля, Кременчуг:] Губернский дом <…> при прекрасной дубовой роще и фруктовом регулярном саде, все деревья и даже дуб раскинулись, и тепло так, как у нас в июле. Вообще, с тех пор, как мы выехали в Екатеринославское наместничество, воздух и все вещи и люди переменили вид и все кажется живее. [4 мая, по пути из Кременчуга в Херсон:] Здешний климат почитаю лучшим в Империи, здесь без изъятия все фруктовые деревья растут на вольном воздухе, я сроду не видала грушевые деревья величиной с самого большого и толстого дуба, воздух самый приятнейший. [14 мая, Херсон:] Херсон почитать можно между самыми лучшими городами нашими. Сие дитя много обещает, где сажают, тут все растет, где пашут, тут изобилие, строение все каменное, мы жары по сю пору не чувствуем, все здоровы, здешние люди больного вида не имеют и все копышется, людство великое и стечение людей со всех краев, наипаче же все полуденные.

Отметим в последней цитате, что стремительный рост каменных строений и разнообразие населяющих край племен тоже прочитывается здесь как плод мощных производительных сил местной природы, созидающей и растения и народы в невероятном изобилии и разнообразии.

Итоговая оценка звучит в письме от 16 мая, также из Херсона: «Я весьма рада, что видела все своими глазами <…> здешний край есть рай земной» (Екатерина 1889, 21–25). Екатерина и сама приняла участие в разведении райских садов, посадив в Херсоне абрикосовое дерево, которое необыкновенно хорошо принялось и дожило, по крайней мере, до 1840 г. (Пелино 1844, 607). В воспоминаниях А. И. Михайловского-Данилевского рассказано о совместном посещении Херсона с императором Александром I в 1818 г.: «Государь повел нас в сад, находившийся подле столовой комнаты, и остановился у большого абрикосового дерева. С умилением и молча долго смотрел на него; не постигая причины этой остановки, мы тоже молчали. Наконец он сказал: „Это дерево посадила императрица Екатерина. Она намерена была основать в Херсоне столицу южной России и часто говорила мне об этих своих намерениях“» (Шильдер IV, 100).

Апофеозом этих райских кущ должна была служить Таврида. Императрица еще за год до путешествия писала И. Г. Циммерману, что видит разведение «садов и особенно садов ботанических» «одним из главных предметов в Тавриде» (СбРИО XXVII, 360). Находившийся в свите Екатерины принц К.-Г. Нассау-Зиген писал из Крыма, что «фруктовые сады этой местности могут дать понятие о райских садах» (Тимощук 1893, 297). О характерно потемкинском размахе в устройстве этого рая можно получить представление из контракта, заключенного светлейшим князем с садовником И. Бланком, обязавшимся сажать «всякого роду деревья <…> как-то: масличные, фиговые, сладких и горьких померанцев, разного роду цитронные, бергамотные и другие. <…> Ежегодно деревьев миндальных тысячу, шелковичных две тысячи, персиковых пятьсот, ореховых двести для рассаживания оных через два или три года» (Потемкин 1875, 254; ср.: Шенле 2001).

Соответственно и произведения, связанные с присоединением Крыма, отражают райскую топику и мотивы преображения природы.

начинает свою крымскую оду Державин (I, 182).

В екатерининских письмах и высказываниях этих месяцев постоянно звучит противопоставление ложного петербургского рая настоящему, крымскому. «Говорено о благорастворенном воздухе и теплоте климата, – заносит 4 мая в дневник Храповицкий свой разговор с императрицей. – „Жаль, что не тут построен Петербург, ибо, проезжая сии места, воображаешь времена Владимира 1-го“» (Храповицкий 1874, 34)15. Князь Владимир вспомнился императрице не случайно. В 1782 г., как раз накануне покорения Крыма, был учрежден орден Святого Владимира, а уже в ходе путешествия Екатерины по южным землям был торжественно спущен на воду корабль «Владимир» (Храповицкий 1874, 35).

Мысль о соперничестве новых земель с балтийскими завоеваниями Петра получает развитие в письме П. Д. Еропкину из Бахчисарая от 20 мая: «Весьма мало знают цену вещам те, кои с уничижением бесславили приобретения сего края: и Херсон и Таврида со временем не токмо окупятся, но надеяться можно, что если Петербург приносит осьмую часть дохода Империи, то вышеупомянутые места превзойдут плодами бесплодные места. <…> Я помню еще, что тот край никому не нравился, воистину сей не в пример лучше» (Екатерина 1808, 258–259)16. 8 июня, уже по пути обратно, Екатерина выразила высочайшее одобрение трудам Потемкина и присвоила ему почетный титул князя Таврического. По-видимому, вопрос о будущей геополитической ориентации России был для нее в основном ясен. Это понимали и современники.

Итогом путешествия стало празднование 25-летия вступления Екатерины на русский престол 28 июня в Москве. Как и четвертью века раньше, в подготовке идеологически значимого торжества принимал участие М. М. Херасков, написавший план представления «Щастливая Москва». Согласно этому либретто, перед публикой появлялись четыре гения, представлявшие четыре стороны света, и каждый говорил о том, чем он славен в Российской империи. Последним выходил «полуденный гений», торжественно провозглашавший:

Величайтесь Вашим счастьем, благополучные Гении! Вы подлинно счастливы, но, может быть, я перед вами некое преимущество имею; все то, чем вы каждый порознь славитесь, все то я один в моих полуденных владениях вмещаю; изобилие есть мой жребий, тучные стада в полях моих пасутся, благорастворенный воздух жителей оживотворяет, летаю посреди цветов благоуханных, ликую! И сладчайшие плоды в лесах моих вкушаю, но, что всего паче, целое царство вновь в мое правление вступило, царство, млеко и мед точащее.

Надо вспомнить, с какой устойчивостью и частотой Россия на протяжении всего столетия называлась «Севером» и «полнощной державой», а турки – «сынами полудня», чтобы оценить радикальность этой риторики. Появление в пределах империи Тавриды, «царства, млеко и мед точащего», обещало в корне изменить состав национального самосознания и культурную географию России. Однако этим переменам не суждено было реализоваться в полной мере. Вторая Русско-турецкая война, начавшаяся через два месяца после возвращения Екатерины, задержала освоение южных губерний, а смерть Потемкина в 1791 г. нанесла ее планам непоправимый урон. В 1796 г. умерла и сама императрица, и все южные проекты оказались навсегда похороненными, оставшись, однако, в русской культуре как замысел, как упущенная возможность, как подспудная, но оттого еще более сильная сфера тяготения.

6

В 1798 г. в Николаеве вышла описательная поэма С. С. Боброва «Таврида», посвященная Н. С. Мордвинову.

И место издания, и посвящение были глубоко знаменательны. Мордвинов получил должность контр-адмирала в ходе екатерининского путешествия в Крым и был связан с полуостровом всей своей судьбой. Невзирая на осложнение в конце жизни Потемкина их личных отношений, Мордвинов оставался подлинным идейным наследником светлейшего (см.: Осповат 1994, 481). К нему обратил после смерти Потемкина свою музу Петров, чья ода стала одним из первых изданий николаевской типографии. Все 1790‑е гг. Мордвинов занимался благоустройством Николаева – города, который по своему положению казался ему более подходящим на роль «вторых Афин», чем Херсон и Екатеринослав (Иконников 1873, 70). К 1798 г. он был в опале у Павла, не любившего ни проекты своей матери, ни ее ставленников.

«Таврида» Боброва по большей части посвящена описанию крымской природы. Но всякий рассказ о таврической флоре был полон в те годы напряженного политического смысла:

Однако этот райский сад имеет свою историю, и Бобров рассказывает об Ифигении, страдавшей от грубости нравов сарматов и скифов, о просвещении, принесенном на полуостров греками, о крещении Владимира и о мусульманском завоевании Крыма. По Боброву, это завоевание приводит не только к политической, но и, так сказать, к биологической деградации:

Эта трактовка крымской эволюции полностью соответствовала взглядам Мордвинова, который в 1802 г. писал в «Мнении относительно Крыма»: «Крым пришел в упадок с тех пор, как вывели из горной части христиан и татары вошли в их сады и места» (Мордвинов 1901, 211). Только возвращение полуострова под эгиду христианских монархов России может привести к возрождению крымского рая. Таврида не просто входит в состав Российской империи, она становится высшим перлом европейской цивилизации. С ее присоединением к России история завершает свой логический круг и начинается золотой век:

Пророчество Петра, о котором написал Бобров, это фраза, сказанная ганноверскому послу К. Веберу и получившая широкую известность в России:

Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времен) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились было и по всем Европейским землям. <…> Указанное выше передвижение наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они оставят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и затем снова возвратятся в истинное отечество свое – в Грецию.

Бобров вносит в эти прорицания в высшей степени существенные коррективы. Музам, собственно говоря, незачем покидать Россию и возвращаться к себе в Грецию, ибо русские в некотором, прежде всего религиозном, смысле и есть греки, а свою Грецию они уже обрели в Тавриде. В этой перспективе уже нет смысла и воевать за Константинополь, ибо идеальным воплощением Константинополя становится возрожденный Таврический Херсонес.

7

Академик Паллас, путешествовавший по Крыму в 1790‑е гг., описывал развалины Херсонеса, расположенные, по его мнению, в ближайшей к Севастополю Карантинной бухте (Паллас 1883, 56). Ровно через два столетия ее долго оспаривали для своей части Черноморского флота Россия и Украина. В длинном перечне провинций, отпавших в 1991 г., Крым остается едва ли не единственной, потеря которой, кажется, все еще саднит российское общественное сознание.

Обычно объяснения этой острой ностальгии сводятся или к бытовому «некуда поехать отдохнуть», или к милитаристскому «Севастополь – город русской славы». Между тем для отдыха Крым сегодня доступен куда более, чем разрушенная войной Абхазия или даже Прибалтика, столь же освоенная советскими отпускниками. Что же до «русской славы», то Севастополь, конечно, не может соперничать здесь, например, с Полтавой. Однако все эти места отнюдь не вызывают подобных эмоций.

Можно предположить, что за всеми этими объяснениями лежат глубинные, но именно поэтому мало отрефлектированные представления о том, что обладание Крымом составляет венец исторической миссии России, ее цивилизационное назначение. Стоит задуматься, каким образом в сознании сегодняшнего человека оживают культурно-символические концепты в буквальном смысле «времен Очаковских и покоренья Крыма».

Не претендуя на исчерпывающий ответ на сложнейший вопрос о механизмах ретрансляции культурной памяти, все же рискнем высказать одно предположение. Решающим фактором в сохранении в массовом сознании памяти о потемкинских проектах является, на наш взгляд, архитектура крымского санатория и пионерского лагеря. Мир белых домов у моря, гравиевых дорожек между кустами лавра, кипарисовых аллей с гипсовыми вазами и статуями, горнистов в алых галстуках на артековской линейке, прогуливающихся курортников в светлых пижамах – это и есть наша Древняя Греция, наш рай, пусть и очищенный после войны волей отца народов от чрезмерного этнического разнообразия, но доступный по профсоюзной путевке или направлению пионерской организации для человека империи. Он может спокойно отдыхать, ибо на рейде в севастопольских бухтах стоит Краснознаменный Черноморский флот с бело-синими морячками в бескозырках, по которым напрасно сохнут девушки в далеких русских деревнях. Именно здесь бытовое и милитаристское истолкования русской тяги к Крыму сливаются до неразличимости.

В книге Владимира Паперного «Культура два» говорится о резком и климатически не объяснимом «потеплении» советской, и особенно московской, архитектуры в 1930‑е гг., в высшей точке тоталитаризма. Архитекторы как будто перестают замечать зиму, заботясь исключительно о прохладе, влаге, зелени. По словам Паперного, «мироощущение культуры словно бы сползает на несколько десятков градусов южнее, с 60° широты до, по крайней мере, средиземноморских широт» (Паперный 1996, 171). Трудно сказать, средиземноморские ли это широты или черноморские, но, во всяком случае, ясно: мечта Екатерины и Потемкина пусть временно и странно, но сбылась. Константинополь нам не достался, но империя повернулась к югу и гений полудня превратил «щастливую Москву» в «царство, млеко и мед точащее».