Суд мы выиграли.

Не потому что у меня было больше денег. И не потому что мир внезапно стал справедливым. А потому что факты оказались сильнее яда. У Агаты был официальный доход. Были характеристики. Были данные о детях, школе, занятиях, врачах, стабильном уходе. Были свидетельства. Были мои документы, подтверждающие жильё, условия и отсутствие претензий к детям с моей стороны. Были, в конце концов, дыры в позиции Веры Павловны, которые моя команда вскрыла так аккуратно и последовательно, что мне даже почти не пришлось вмешиваться.

Когда судья огласил решение, я не сразу осознал, что сижу, почти не дыша.

Потом почувствовал, как Агата рядом дрогнула.

И просто взял её за руку.

Она сжала мою ладонь так сильно, будто не верила, что всё закончилось. Если честно, я тоже не сразу поверил.

В коридоре, уже после, Захар стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нас странно — не как ребёнок, не как подросток. Как человек, у которого прямо сейчас переписывается что-то очень важное внутри.

Потом он снял наушники.

Сам.

И посмотрел на меня.

— Виктор, — сказал он.

Всего одно слово.

Но я уже понял: сейчас будет что-то, после чего обратной дороги точно не останется.

— Да?

Он сжал губы. Потом всё-таки спросил:

— Ты теперь с нами? Навсегда?

Я посмотрел на Агату.

На её уставшее, прекрасное лицо.

На Степана, обнимающего Кешу, как боевой трофей.

На Захара, который вообще-то не задаёт таких вопросов, если ответ не важен до боли.

И понял, что никакой контракт меня уже давно не интересует.

— Навсегда, — сказал я.

Это не было красивой сценой из кино. Никто не плакал на публике. Не играл оркестр. Даже солнце, как назло, не вылезло эффектно из-за туч.

Зато всё было правдой.

А правда, как оказалось, мне шла больше, чем все отцовские схемы вместе взятые.

Через неделю я получил акции.

Контрольный пакет. Документы. Поздравления. Сухие рукопожатия. Отец позвонил лично и сказал:

— Ты справился.

Так, будто выдавал грамоту за победу в олимпиаде по выживанию в семейной системе.

— Да, — ответил я.

— Теперь главное — не испортить.

— Поздно, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

Я посмотрел в окно кабинета. За стеклом был вечерний город. А у меня в голове — не графики, не цифры, не стратегические планы, а Агата, которая в это время дома спорит со Степаном, можно ли кормить динозавра гречкой.

— То, что это уже давно не про акции, — сказал я.

Отец молчал пару секунд.

Потом хмыкнул.

— Я всегда говорил, что женщины тебе вредны.

— Нет, — ответил я. — Просто ты никогда не видел правильных.