«И вот наши участники уже находятся в изолированных кабинах».

Три тридцать утра.

Для Рэя Гэррети эта минута стала самой долгой в самую долгую ночь его жизни. Был отлив, мёртвый отлив: время, когда море отступает, оставляя после себя скользкие отмели, усеянные водорослями, ржавыми пивными банками, сгнившими презервативами, осколками бутылок, разбитыми буями и покрытыми зелёным мхом скелетами в рваных плавках. Был мёртвый отлив.

С тех пор как ушёл чувак в плаще, ещё семеро получили свои билеты. Около двух часов ночи трое упали почти одновременно, словно высохшие кукурузные стебли под первым сильным осенним ветром. Сто двадцать километров Прогулки — и двадцать четыре человека ушли навсегда.

Всё это не имело значения. Значение имел лишь мёртвый отлив. Половина четвёртого утра и мёртвый отлив. Раздалось ещё предупреждение и вскоре выстрелы оборвали чью-то жизнь. В этот раз убитым оказался знакомый. Номер восемь, Дэвидсон, который утверждал, что однажды залез под тент палатки с танцовщицами на ярмарке в Стьюбенвилле.

Гэррети бросил мимолётный взгляд на белое, забрызганное кровью лицо Дэвидсона и перевёл глаза на дорогу. Теперь он почти всё время смотрел только на неё. Иногда белая разделительная линия была сплошной, иногда — прерывистой, а иногда — двойной, как трамвайные рельсы. Он удивился: как же люди ездят по этой дороге весь год и не видят этого узора жизни и смерти на белой полосе? Или всё-таки видят?

Дорога словно гипнотизировала его. Как легко и просто было бы присесть прямо здесь. Для начала он бы присел на корточки, и суставы в одеревеневших коленях щёлкнули бы, как игрушечные пистолеты. Затем он уперся бы ладонями в холодную мостовую и поудобнее устроился бы на заднице, чувствуя, как ноги освобождаются от сокрушительного давления своих семидесяти двух килограммов... И наконец лёг бы — просто рухнул бы назад, ощущая, как расправляется усталый позвоночник... глядя на деревья и величественное вращение звезд... не слыша предупреждений, просто глядя в небо и ожидая... ожидая...

Н-да.

Слыша, как Идущие расходятся прочь с линии огня, оставляя его одного, словно жертву. Слушая шёпот: «Это Гэррети! Эй, Гэррети сейчас получит билет!» Может, он еще успеет услышать смех Барковича, который снова натягивает свои воображаемые танцевальные туфли. Стволы карабинов вскинутся в поисках цели, и...

Он заставил себя оторвать взгляд от дороги и стал таращиться на движущиеся вокруг тени, на горизонт, надеясь увидеть хотя бы проблеск рассвета. Конечно, ничего и в помине не было. Ночь оставалась тёмной.

Идущие миновали несколько маленьких городков, тёмных, с наглухо закрытыми дверями. Зрителей после полуночи было немного: пара-тройка дюжин сонных зевак — людей той самой неистребимой породы, что гуляют до последнего, встречая Новый год. Что касается отдыха, он за последние три с половиной часа превратился в обрывки дремоты, в кошмарную череду пробуждений, как у людей, страдающих бессонницей.

Гэррети присмотрелся к окружающим повнимательнее, но знакомых так и не обнаружил. В нём нарастала необъяснимая паника. Он хлопнул по плечу идущего впереди:

— Пит? Пит, это ты?

Фигура лишь раздражённо буркнула что-то и ушла вперёд, не оглядываясь.

Раньше Олсон шёл слева от него, Бейкер — справа, но теперь слева никого не было, а парень справа оказался куда пухлее Арта Бейкера.

Ему показалось, что он сбился с пути и попал в толпу каких-то бойскаутов, задержавшихся на прогулке. Солдаты начнут его искать. Будут охотиться. С ружьями и собаками, с отрядами, оснащёнными радарами и тепловизорами, и...

Его охватило облегчение: стоило лишь слегка повернуть голову, как чуть впереди обнаружился Эйбрахам. Эту тощую фигуру было невозможно не узнать.

— Эйбрахам! — прошептал он театральным голосом. — Эйбрахам, ты не спишь?

Эйбрахам что-то невнятно пробормотал.

— Я спрашиваю, ты не спишь?

— Да бляха, Гэррети, отстань уже!

По крайней мере, Эйбрахам всё ещё был с ними. Чувство полной дезориентации отступило.

Кто-то впереди получил третье предупреждение и Гэррети подумал: «А у меня их нет!» Я мог бы присесть на минуту-полторы. Я мог бы...

Встать не получится.

«Получится», — возразил он самому себе. — «Конечно, встану, я просто...»

Просто умру. В памяти всплыло обещание, данное матери: встретиться с ней и Джен во Фрипорте. Обещал он легкомысленно, даже безрассудно. Ещё вчера в девять утра прибытие во Фрипорт казалось само собой разумеющимся. Но игры закончились, всё стало пугающе реальным: шанс добраться до места встречи на окровавленных культях теперь представлялся ужасающим, но наиболее вероятным.

Кого-то застрелили... позади него, в этот раз. Прицелились неважно — незадачливый «владелец билета» хрипло взвыл и кричал долго, пока повторный залп не оборвал его мучения. Ни с того ни с сего Гэррети подумал о беконе; рот наполнился густой кислой слюной, к горлу подступила тошнота. Гэррети принялся считать: двадцать шесть человек, сошедших за сто двадцать километров — очень много или очень мало?

Голова медленно клонилась к груди, ноги сами несли его вперёд. Он вспоминал похороны, на которых побывал ещё ребёнком. Это были похороны Фрики Д'Алессио. Не то чтобы его звали Фрики[18] — по-настоящему его имя было Джордж, — но вся местная детвора называла его именно так, потому что каждый глаз у него жил сам по себе...

Он вспомнил, как Фрики до последнего ждал приглашения в команду во время игры в бейсбол: его странные глаза беспорядочно перебегали то на одного капитана, то на другого, словно он следил за мячом на теннисном матче. Его всегда ставили в самую глубину поля, куда прилетало не так много мячей — там он доставлял меньше всего хлопот. Один глаз у него почти ослеп, и ему не хватало глубины зрения, чтобы правильно оценивать траекторию летящих в него мячей. Однажды один из таких шальных мячей угодил ему прямо в лоб: «Буп!» — словно дыню ударили рукояткой кухонного ножа. Швы мяча оставили на лбу подобие клейма, с которым он ходил целую неделю.

Фрики погиб под колёсами машины на шоссе U.S. 1 за пределами Фрипорта. Один из друзей Гэррети, Эдди Клипштейн, видел, как это произошло. Шесть недель Эдди держал детей в напряжении, рассказывая им о том, как машина врезалась в велосипед Фрики Д'Алессио: Фрики вылетел через руль; удар сбил его жуткие ботинки, ноги разлетелись в разные стороны, и мальчик, не имея никаких крыльев, перелетел со своего «Швинна» к каменной стене, где приземлился и размазал свою голову, словно комок мокрого клея, по камням.

Гэррети пошёл на похороны Фрики, и пока они туда добирались, Гэррети чуть не вывернул обед: он всё гадал, не увидит ли он голову Фрики, размазанную в гробу, словно клякса клея «Элмерс». Но Фрики был одет в спортивный пиджак и галстук, со значком скаута, и выглядел так, будто готов восстать из гроба, стоит лишь кому-нибудь произнести: «бейсбол». Его странные глаза были закрыты, и Гэррети стало гораздо легче.

Это был единственный мертвец, которого он видел до всего этого — чистый, аккуратный мертвец. Ничего похожего на Юинга, на мальчика в плаще или на Дэвидсона с кровью на синеватом, уставшем лице.

«Всё это отвратительно, — мрачно признался Гэррети самому себе, — совершенно отвратительно».

Пятнадцать минут четвёртого он получил предупреждение; пришлось дважды резко шлёпнуть себя по лицу, чтобы немного проснуться. Он промёрз насквозь. В почках потягивало, но писать было вроде рановато. Может, ему это только казалось, но звёзды на востоке стали капельку бледнее. С неподдельным изумлением он осознал, что вчера в это же время спал на заднем сиденье машины, едущей к пограничному столбу. Ему почти удалось увидеть себя — растянувшегося там, недвижимого. Как же сильно ему захотелось вернуться туда. Прямо во вчерашнее утро.

Сейчас без десяти четыре.

Оглядевшись по сторонам, он ощутил что-то вроде высокомерного удовлетворения — ведь он был одним из немногих, кто бодрствовал и был полностью готов к происходящему. Теперь уж точно светало: движущиеся силуэты начали обретать очертания. Впереди шёл Бейкер, узнаваемый по развевающейся рубашке в красную полоску; за ним следовал МакВрайс. Заметив слева Олсона, идущего рядом с полугусеничным вездеходом, Гэррети удивился. Он был уверен: Олсон, как и многие другие, получил свой билет ещё на рассвете; тогда Гэррети радовался, что ему не придётся смотреть, как Хэнк сходит с дистанции. Понять, как чувствует себя Олсон, было невозможно — слишком темно, но его голова при каждом шаге безвольно моталась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы.

Перси, чья мама то и дело появлялась, теперь снова шёл рядом со Стэббинсом. Перси слегка покачивался, будто опытный моряк в первый день после долгого плавания. Гэррети разглядел также Гриббла, Харкнесса, Уаймана и Колли Паркера. Большинство его знакомых всё ещё были в деле.

К четырём часам на горизонте возникла полоска света, и Гэррети почувствовал, как поднялось настроение. С подлинным ужасом он оглянулся назад, на бесконечный туннель прошедшей ночи, гадая, как он вообще смог пройти через него.

Он чуть прибавил шагу, поравнявшись с МакВрайсом. Тот шёл, низко опустив голову; глаза его, полуприкрытые, казались стеклянными и пустыми — он больше дремал, чем бодрствовал. Тончайшая нить слюны тянулась из уголка рта, ловя первые робкие лучи рассвета с какой-то жемчужной, почти сверхъестественной точностью. Гэррети завороженно наблюдал за этим странным зрелищем. Ему не хотелось тревожить сон МакВрайса. Сейчас ему было достаточно просто быть рядом — с человеком, который был ему дорог, с ещё одним выжившим в эту ночь.

Они миновали каменистый склон, где у ограды из облупившихся столбов замерли пять коров; они задумчиво жевали траву, не сводя пристального взгляда с Идущих. С фермы выскочил небольшой пёс и принялся настойчиво лаять. Солдаты в вездеходе вскинули оружие — на случай, если зверёк помешает Прогулке, — но собака отпрянула и побежала вдоль обочины, храбро бросая вызов любому, кто посмеет вторгнуться на её территорию, — и с безопасного расстояния. Кто-то хрипло рявкнул, чтобы пёс заткнулся, чёрт бы его побрал.

Гэррети был очарован наступающим рассветом. Он видел, как светлеет мир, как белая полоса на горизонте окрашивается в нежно-розовый, затем в алый и золотой. Выстрелы снова прогремели, как бы знаменуя конец ночи, но Гэррети почти не слышал их. Первая красная дуга солнца выглянула из-за края земли, скрылась за пушистым облаком и вновь показалась, словно набравшись сил. День обещал быть чудесным, и Гэррети радовался этому, лишь наполовину осознавая подлинный смысл своей мысли: «Слава Богу, я смогу умереть при свете дня».

Где-то вдали сонно прощебетала птица. Они миновали ещё один фермерский дом; бородатый дядька поставил на землю тачку, из которой торчали мотыга, грабли и сеялка, и поприветствовал их.

Из тёмной чащи донеслось хриплое воронье карканье. Гэррети обрадовался, почувствовав кожей тепло наступающего дня. Он ухмыльнулся и громко потребовал флягу.

МакВрайс странно дёрнул головой, точно пёс, преследующий во сне кошку, и обвёл окрестности мутным взглядом:

— Боже, светлеет. Светает, Гэррети. Сколько времени?

Гэррети взглянул на часы и с изумлением понял, что уже без четверти пять. Он поднёс циферблат к глазам МакВрайса.

— Сколько мы прошли? Есть идеи?

— Километров сто тридцать. И двадцать семь сошло. Четверть пути до дома, а, Пит?

— Точняк, — улыбнулся МакВрайс. — Все так?

— Сто пудов. Тебе лучше? — спросил Гэррети.

— В тысячу раз.

— Ага. Кажется, это всё из-за солнца.

— Господи, бьюсь об заклад, сегодня мы увидим толпы людей. Читал статью о Долгой Прогулке в «Уорлдс Уик»?

— Бегло просмотрел, — ответил Гэррети. — Хотел себя на странице увидеть.

— Там писали, что ежегодный объём ставок на Долгую Прогулку достигает двух миллиардов. Двух миллиардов!

К ним примкнул Бейкер, который уже начал просыпаться:

— В старших классах мы устраивали ставки. Сначала все скидывались по двадцать пять центов, а потом вытягивали из шляпы трехзначные номера. И тот, чей номер оказывался ближе всего к окончательной длине Прогулки, забирал банк.

— Олсон! — восторженно заорал МакВрайс. — Только представь, сколько на тебя поставили, парень! Подумай о людях, которые засунули целые пачки денег прямо в твою тощую задницу!

Олсон усталым, бесцветным голосом заметил, что те, кто сделал ставку на его тощую задницу, могли бы заняться друг с другом парой непотребств, причем второе стало бы прямым продолжением первого. МакВрайс, Бейкер и Гэррети рассмеялись.

— Должно быть, сегодня мы увидим классных девчонок, — Бейкер лукаво подмигнул Гэррети.

— Я с этим завязал, — ответил Гэррети. — Меня подружка ждёт, там, дальше по дороге. Самое время стать хорошим мальчиком.

— Безгрешным в делах, словах и помыслах, — нравоучительно заметил МакВрайс.

Гэррети пожал плечами:

— Воспринимай как хочешь.

— Вот ты ей помашешь, — заметил МакВрайс. — Но шанс, что это не станет вашей последней встречей, — один к ста.

— Уже один к семидесяти трём.

— Всё равно мало.

Но запас хорошего настроения у Гэррети был неисчерпаем.

— Кажется, я могу идти вечно, — мягко заметил он.

Пара Идущих, шедших рядом, поморщилась.

Прогулка миновала круглосуточную заправку; дежурный помахал им вслед. Почти все помахали в ответ. Рабочий пожелал удачи Уэйну, под номером девяносто четыре.

— Гэррети, — негромко позвал МакВрайс.

— А?

— Я не могу вспомнить всех парней, получивших билет. А ты?

— Нет.

— Баркович?

— Не-а. Впереди, перед Скраммом. Видишь его?

— Ох, да. Кажется, вижу.

— А позади всех, как всегда, — Стэббинс.

— Да, как всегда. Странный он парень, да?

— Ага.

Они помолчали. МакВрайс тяжело вздохнул, стянул рюкзак и вытащил несколько миндальных печений. Предложил Гэррети; тот взял одно.

— Хочу, чтобы всё закончилось, — сказал МакВрайс. — Неважно, как.

Печенье съели, не проронив ни слова.

— Мы, должно быть, на полпути к Олдтауну? — спросил МакВрайс. — Сто тридцать прошли, сто тридцать осталось?

— Похоже на то, — ответил Гэррети.

— К ночи, может, и доберемся.

Мысль о ночи заставила Гэррети вздрогнуть.

— Нет, — вырвалось у него. А затем, резко сменив тему: — Как ты получил этот шрам, Пит?

МакВрайс невольно коснулся шрама на щеке.

— Это долгая история, — коротко ответил он.

Гэррети присмотрелся к нему повнимательнее. Волосы спутались, слиплись от пота и пыли. Одежда потеряла форму, вся была в складках и заломах. Глаза ввалились в покрасневшие глазницы на бледном лице.

— Дерьмово выглядишь, — сказал Гэррети и вдруг согнулся от смеха.

— Ты тоже сейчас не годишься, чтобы рекламировать дезодорант, Рэй, — осклабился МакВрайс.

Теперь они смеялись вдвоём — долго, истерично, хватаясь друг за друга и одновременно пытаясь не сбиться с шага. Это был хороший способ забыть не только о грядущей ночи, но и обо всём остальном. Смех продолжался до тех пор, пока оба не получили предупреждение. Перестав хохотать, они снова сосредоточились на ходьбе.

«Нужно думать», — решил Гэррети. — «Вот чем стоит заниматься днём. Размышлять. Шевелить извилинами, наедине с собой. И неважно, проведёшь ты этот день в компании или нет — финал всё равно встретишь в одиночестве». Казалось, мозгам нужно преодолеть столько же километров, сколько прошли ноги. Мысли лезли в голову, и отмахнуться от них было невозможно. Их было так много, что Гэррети даже задался вопросом: о чём размышлял Сократ, пригубив ядовитый коктейль?

Около шести утра они встретили первых настоящих зрителей: четверых мальчишек, сидевших по-турецки на росистом лугу неподалёку от своей детской палатки. Один из них не стал вылезать из спального мешка и был похож на серьёзного эскимоса. Их руки мерно раскачивались взад-вперёд, словно маятники метронома. Ни один из мальчишек не улыбался.

Чуть дальше дорога выходила на широкое трёхполосное шоссе с гладким асфальтом. Пройдя мимо придорожной закусочной, они хором засвистели и замахали трём молодым официанткам, сидевшим на ступеньках — просто чтобы показать девчонкам, что Прогулка ещё не выдохлась. И лишь один из них, Колли Паркер, подошёл к делу со всей серьёзностью.

— В пятницу вечером! — громко прокричал Паркер девушкам. — Не забудьте. Вы и я, вечером в пятницу!

Гэррети показалось, что они ведут себя по-детски, но махали они приветливо, и официантки не обиделись. С первыми лучами солнца Идущие начали расходиться по широкой дороге — начиналось второе мая. Гэррети снова украдкой взглянул на Барковича и поразился: а может, Баркович чертовски умён? Ведь когда у тебя нет друзей, тебе и горевать не о ком.

Спустя несколько минут завязался разговор — на этот раз они затеяли игру в «тук-тук». Брюс Пэстор, шедший впереди Гэррети, обернулся к нему:

— Тук-тук, Гэррети.

— Кто там?

— Главный.

— Какой еще Главный?

— Тот самый Главный, который трахает мамашу перед завтраком, — ответил Брюс Пэстор, бурно веселясь.

Гэррети хмыкнул и передал шутку МакВрайсу, тот — Олсону. В ответ прилетела версия, что Главный перед завтраком сношает бабулю. На третий круг пошла история о том, что Главный живёт с Шейлой — бедлингтон-терьером, который часто сопровождает его на пресс-конференциях.

— Думаете, это смешно? — внезапно взревел МакВрайс. Его крик словно ударил по весельчакам — гомон мгновенно стих. Лицо МакВрайса побагровело. На фоне мертвенной бледности шрам выделялся, словно кривой восклицательный знак. На мгновение Гэррети ужаснулся, подумав, что у МакВрайса случился инсульт.

— Главный сам себя пидорасит, вот что я думаю! — хрипел МакВрайс. — А вы, псины Главного, небось поёбываете друг друга. Смешно, да? Прямо весело, кодла пидорасов, а? Очень, блядь, СМЕШНО, я прав?!

Другие Идущие обеспокоенно уставились на него и начали осторожно расходиться в стороны.

Внезапно МакВрайс рванул к вездеходу. Двое или трое солдат вскинули карабины, прицелились, но МакВрайс замер как вкопанный, вытянув кулаки и размахивая ими над головой, точно безумный дирижёр.

— А ну, давайте! Бросайте винтовки и спускайтесь! Я покажу вам, что такое настоящее веселье!

— Предупреждение, — отозвался один из солдат подчеркнуто ровным голосом. — Предупреждение, номер шестьдесят один. Второе предупреждение.

«Боже мой», — в оцепенении думал Гэррети. — «Сейчас он огребёт... и скоро устроит себе адское воздушное путешествие в стиле Фрики Д'Алессио».

МакВрайс рванул с места, вцепился в борт вездехода, замер и сплюнул. Слюна оставила отчётливый след на пыльной краске.

— Ну же! — орал МакВрайс. — Спускайтесь! По одному или толпой — мне похеру!

— Предупреждение! Третье предупреждение, шестьдесят один, последнее предупреждение!

— Да ебал я ваши предупреждения!

Внезапно, сам не зная почему, Гэррети развернулся и побежал назад, за что получил своё предупреждение. Он осознал это лишь краем сознания. Солдаты уже целились в МакВрайса. Гэррети схватил его за руку.

— Давай...

— Рэй, отойди, я хочу с ними драться!

Гэррети разжал пальцы и с силой толкнул МакВрайса.

— Они же сейчас стрелять начнут, еблан.

Мимо прошёл Стэббинс.

МакВрайс посмотрел на Гэррети так, словно видел его впервые. Мгновение спустя Гэррети получил своё третье предупреждение и понял: от билета МакВрайса отделяют считанные секунды.

— Пошёл к чёрту, — произнёс МакВрайс безжизненным, бесцветным голосом. И зашагал.

Гэррети пристроился рядом.

— Я думал, ты сейчас тоже получишь своё, и всё.

— Но не получил, спасибо мушкетёру, — мрачно пробормотал МакВрайс. Его рука снова потянулась к шраму. — Бля, мы все получим.

— Кто-то ведь выиграет. Может, кто-то из нас.

— Это обман, — голос МакВрайса дрожал. — Нету никакого победителя, и Приза тоже нет. Победителя уводят куда-нибудь за амбар и там пристреливают.

— Ты охуенно тупой! — яростно завопил Гэррети. — Ты ни хрена не понимаешь, что гово...

— Победителей не будет, — отрезал МакВрайс. Его глаза походили на злобных зверьков, притаившихся в тёмных пещерах глазниц.

Теперь они шли вдвоём, предоставленные сами себе. С момента заварухи другие Идущие держались от них подальше. МакВрайс выглядел опасным, да и Гэррети не лучшим образом проявил себя, когда поступил вразрез со своими интересами, побежав назад за МакВрайсом. Если бы не его вмешательство, МакВрайс точно стал бы номером двадцать восемь.

— Проиграют все, — повторил МакВрайс. — Тебе стоит в это поверить.

Они пересекли железнодорожные пути, прошли под бетонным мостом. На другой стороне миновали заколоченный «Дэйри Куин» с вывеской: «СНОВА ОТКРОЕМСЯ 5 ИЮНЯ».

Олсон получил предупреждение.

Гэррети почувствовал хлопок по плечу и обернулся. Это был Стэббинс. Выглядел он так же, как и вчера вечером — ни лучше, ни хуже.

— Твой приятель там дёрнулся в сторону Главного, — сказал он.

МакВрайс ничем не показал, что слышит эту фразу.

— Ну, вроде того, — согласился Гэррети. — Я и сам уже перерос тот период, когда хочется пригласить Главного к себе на чашку чая.

— Глянь, что там, позади.

Гэррети оглянулся. Подкатывал второй вездеход, и уже было видно, как по обочине съезжает третий.

— Главный едет, — сказал Стэббинс. — И все его встретят.

Он улыбнулся — странно, словно улыбающаяся ящерица.

— Пока ещё никто не ненавидит его по-настоящему. Пока. Все только думают, что ненавидят. Думают, будто побывали в аду. Но подожди до вечера. Или до завтра.

Гэррети с тревогой посмотрел на Стэббинса.

— А если они осмеют его, или освищут, или, ну, закидают фляжками?

— А ты сам собираешься свистеть, шикать или кидать фляжку?

— Нет.

— Никто не станет. Вот увидишь.

— Стэббинс?

Тот вскинул брови.

— Ты ведь веришь, что выиграешь, так?

— Да, — ответил Стэббинс. — Я в этом вполне уверен.

И он занял своё привычное место.

В 5:25 билет получил Янник. А в 5:30, в точности как и предсказывал Стэббинс, появился Главный.

Раздался вибрирующий, рычащий рёв — джип вынырнул из-за гребня холма позади них и промчался мимо по обочине. Главный стоял, вытянувшись по стойке смирно. Как и прежде, он отдавал честь, глядя вправо. Гэррети пробрал странный холодок — волна гордости на мгновение наполнила грудь.

Гэррети поприветствовал его. Его примеру последовали Перси (как там его фамилия?), Харкнесс, мечтающий написать книгу, Уимен, Арт Бейкер, Эйбрахам и даже Следж, только что получивший второе предупреждение.

Затем Главный быстро скрылся. Гэррети почувствовал лёгкий стыд. Кроме прочего, он ещё и силы понапрасну потратил.

Спустя некоторое время они поравнялись с площадкой по продаже подержанных машин, где их встретили рёвом из двадцати одного автомобильного гудка. Голос из динамиков, разносившийся над рядами пластиковых флажков, вещал Идущим и зрителям, что ни один «МакЛарен» не сможет превзойти «Додж». Гэррети нашёл это представление удручающим.

— Тебе как, полегче? — нерешительно спросил он МакВрайса.

— Ещё бы, — отозвался тот. — Несравнимо. Я просто пойду сам по себе и буду наблюдать, как все вокруг меня падают один за другим. Чем не забава? Я тут прикинул в уме — в школе я был силён в математике, — и, если округлить, при нынешнем расходе нам нужно пройти ещё примерно пятьсот пятнадцать километров. Это даже не рекорд.

— Если ты и дальше собираешься так разговаривать, не мог бы ты пойти куда-то ещё? — спросил Бейкер. В его голосе впервые прорезалось раздражение.

— Мам, извини, — мрачно буркнул МакВрайс и замолчал.

Светало. Гэррети расстегнул куртку и перекинул её через плечо. Дорога здесь стала совсем ровной. Повсюду попадались домики, лавочки, изредка — фермы. Сосны, что всю ночь сопровождали их, выстроившись вдоль дороги, сменились заправками, «Дэйри Куин» и бедными ранчо. На большинстве ранчо висели объявления о продаже. В паре окон Гэррети заметил знакомую надпись: «Мой сын погиб во Взводе».

— Где океан? — спросил Колли Паркер. — Такое чувство, будто я снова в Иллинойсе.

— Просто иди, — ответил Гэррети. Его мысли снова вернулись к Фрипорту и Джен. Фрипорт ведь стоял как раз у океана. — Он где-то здесь. Примерно в ста семидесяти пяти километрах к югу.

— Ну и дрянь, — сказал Колли Паркер. — Не штат, а одна сплошная куча дерьма.

Паркер был мускулистым блондином в рубашке-поло. Даже после тяжёлой ночи его наглый взгляд не потускнел.

— Проклятые деревья повсюду! В этой дыре вообще есть хоть один город?

— Мы странноватые здесь, — покаялся Гэррети. — Нам кажется, что настоящим воздухом дышать куда приятнее, чем смогом.

— В Джульетте нет никакого смога, деревенщина дрюченая, — взбесился Колли Паркер. — Чо ты мне гонишь тут?

— Смога нет, зато воздух горячий, — начал злиться Гэррети.

— Были бы мы дома, ты бы у меня за это уже с вывихом бубенцов ходил бы.

— Так, народ, — МакВрайс пришёл в себя, и к нему вернулся привычный сарказм. — Почему бы вам не уладить это по-джентльменски? Первый, кому снесут башку, угощает второго пивом.

— Ненавижу пиво, — машинально отозвался Гэррети.

Паркер хмыкнул.

— Деревенщина, бля, — бросил он и отошёл.

— Он не в себе, — сказал МакВрайс. — Мы сегодня утром все немного не в себе. Включая меня. А день-то какой чудесный. Ты как, Олсон, согласен?

Олсон промолчал.

— Олсон тоже глюченый, — доверительно сообщил МакВрайс Гэррети. — Олсон! Эй, Хэнк!

— Может, оставишь его в покое? — спросил Бейкер.

— Эй, Хэнк, — проорал МакВрайс, игнорируя Бейкера. — Не хочешь прогуляться?

— Пошёл к чёрту, — пробурчал Олсон.

— Чё? — радостно крикнул МакВрайс, приложив руку к уху. — Чо гришь?

— К чёрту! К чёрту! Пошёл к чёрту! — завизжал Олсон.

— А, вот оно что, — понимающе кивнул МакВрайс.

Олсон снова уставился на свои ноги, а МакВрайс перестал его травить — если, конечно, он вообще этим занимался.

Гэррети раздумывал над словами Паркера. Паркер — мудак. Магазинный ковбой, «крутой парень» субботнего вечера. Герой в кожаной жилетке. Что Гэррети знает о Мэне? Он прожил здесь всю жизнь, в маленьком городке Портервилл, что к западу от Фрипорта. Население — девятьсот семьдесят человек, вместо светофоров — мигалки, но что же такого особенного в Джульетте, штат Илли-похуй-что-там?

Но Мэн был чистым местом. Безработица была высокой, машины ржавели, и вокруг творилось полно всякой ерунды, но это было чистое место. Единственное развлечение — бинго по средам в сельском клубе (в прошлый раз суперпризом стали двадцатилограммовая индейка и двадцатидолларовая купюра), но зато здесь было чисто. И тихо. Что в этом плохого?

Он с обидой посмотрел в спину Колли Паркеру. Ты упустил свой шанс, приятель, вот и всё. Забирай свою Джульетту, свою банду из кондитерской и свои фабрики — и засунь их себе поглубже. Если влезет, заталкивай поперёк.

Он снова подумал о Джен, о том, как она ему нужна. «Я люблю тебя, Джен», — подумал он. Он не был дураком и прекрасно понимал: сейчас она стала для него чем-то гораздо большим, чем просто его девушкой. Она стала символом самой жизни. Щитом, оберегающим от внезапной смерти, притаившейся в вездеходе. Он нуждался в ней всё сильнее — потому что она была воплощением тех времён, когда у него могла быть своя девчонка. Своя собственная.

Без пятнадцати шесть утра. Они глазели на группу приветствующих Прогулку домохозяек, собравшихся на перекрестке, — нервный узел маленькой безымянной деревушки. Одна из них была в тесных слаксах и ещё более обтягивающем свитере. Лицо её оставалось совершенно спокойным. Когда она махала рукой, на её запястье позвякивали три золотых браслета — Гэррети даже удалось уловить этот звон.

Он машинально помахал ей в ответ, но мысли его были далеко — о Джен. Она приехала из Коннектикута; у неё был ровный характер, она была уверена в себе, а длинные светлые волосы... Она носила туфли на плоской подошве — должно быть, из-за высокого роста. Они познакомились ещё в школе. Всё развивалось медленно, но в конце концов между ними проскочила искра. Боже, как же она проскочила!

— Гэррети?

— А?

Это был Харкнесс. Он выглядел встревоженным.

— У меня ногу свело, чувак. Не знаю, смогу ли идти.

Глаза Харкнесса как будто умоляли Гэррети что-нибудь сделать.

Гэррети не знал, что сказать. Голос Джен, её смех, жёлто-коричневый карамельный свитер и её клюквенно-красные брюки, тот раз, когда они угнали сани её младшего брата и в итоге целовались в сугробе (а потом она насыпала ему снег за шиворот)... всё это было жизнью. Харкнесс был смертью. Теперь Гэррети чувствовал этот запах.

— Я не смогу тебе помочь, — сказал Гэррети. — Давай сам.

Харкнесс посмотрел на него с паническим отчаянием, затем его лицо стало суровым, и он кивнул. Он остановился, опустился на колени и скинул мокасины.

— Предупреждение! Предупреждение, номер сорок девять!

Он принялся массировать ступню. Гэррети развернулся и пошёл спиной вперёд, чтобы продолжать наблюдать за ним. На обочине двое мальчишек в майках Младшей лиги, с бейсбольными перчатками, свисающими с рулей велосипедов, тоже смотрели на него, раскрыв рты.

— Предупреждение! Второе предупреждение, сорок девятый!

Харкнесс поднялся и похромал вперёд на одной ноге; здоровая нога начала подгибаться под дополнительным весом. Мокасин выскользнул из рук, он попытался подцепить его двумя пальцами, но тот всё равно упал. Харкнесс остановился, чтобы поднять его, и получил третье предупреждение.

Лицо Харкнесса, обычно румяное, стало красным, как пожарная машина. Рот застыл мокрой, слюнявой буквой «О». Гэррети осознал, что переживает за Харкнесса вслух. «Давай, — думал он, — давай, догоняй. Харкнесс, ты сможешь».

Харкнесс захромал быстрее. Мальчишки на велосипедах тронулись с места, чтобы не выпускать его из виду. Гэррети развернулся по ходу движения, не желая больше смотреть на Харкнесса. Он уставился прямо перед собой, пытаясь вспомнить, каково это было — целовать Джен, прикасаться к её набухающей груди.

Справа от него неторопливо проплывала заправка «Шелл». На бетонной площадке стоял пыльный пикап с помятым крылом; в кузове, откинув задний борт, сидели двое мужиков в красно-чёрных клетчатых охотничьих куртках и пили пиво. В конце изрытой бороздами подъездной дорожки стоял почтовый ящик с распахнутой крышкой. Где-то хрипло, не умолкая, лаяла собака, но её не было видно.

Карабины медленно опустились и нацелились на Харкнесса.

Спустя тягучее, ужасное мгновение ружья поднялись вверх — всё по правилам, точно по книжке. Затем снова опустились. Гэррети слышал дыхание Харкнесса — прерывистое из-за спешки и слёз.

Ружья снова поднялись, опустились, и снова медленно поднялись.

Двое ребят из Младшей лиги всё ещё держались поблизости.

— Валите отсюда! — неожиданно крикнул Бейкер. Голос у него был хриплым. — Нечего тут смотреть! Брысь!

Они с тупым изумлением посмотрели на Бейкера и остались. Судя по их взгляду, Бейкер был для них чем-то вроде рыбы. Затем один из этой парочки, с причёской «вифл» и глазами размером с блюдце, нажал на велосипедный клаксон и ухмыльнулся. Брекеты в его рту дико блеснули на солнце.

Стволы ружей опустились. Это становилось похоже на танец или некий ритуал. Харкнесс шёл по краю. «Читал в последнее время что-нибудь интересное?» — мелькнул у Гэррети безумный вопрос. В этот раз они тебя пристрелят. Достаточно одного неверного шага...

Бесконечная пауза.

Всё замерло.

Затем ружья снова поднялись.

Гэррети посмотрел на часы. Секундная стрелка сделала круг, второй, третий. Харкнесс поравнялся с ним, а затем обогнал. Лицо его застыло, выражая непреклонность. Глаза смотрели прямо перед собой. Зрачки сузились до размеров булавочной головки. Губы приобрели слабый голубоватый оттенок, румянец побледнел, сменившись кремовой бледностью, за исключением двух ярких пятен на щеках. Больную ногу он больше не берёг — судорога прошла. Нога в носке ритмично шлёпала по дороге. «Долго ли ты пройдёшь без ботинка?» — задался вопросом Гэррети.

Он почувствовал, как в груди что-то отпустило; услышал, как наконец выдохнул Бейкер. Глупо было сочувствовать. Чем раньше остановится Харкнесс, тем меньше им идти. Это аксиома. Это логика. Но настоящая, пугающая логика таилась глубже. Харкнесс был частью группы, в которую входил и Гэррети, — членом их маленького клана. Они с Гэррети — звенья магического круга. Если хоть один участок круга будет разорван, весь круг окажется в опасности.