«Кровь потекла ручьем! Листон шатается!

Клэй атакует его сериями ударов! . . .

наступает! Клэй его добивает! Клэй его добивает!

Дамы и господа, Листон упал!

Сонни Листон упал! Клэй танцует . . .

машет руками . . . кричит в толпу!

О, дамы и господа, я не знаю, как

описать эту сцену!»

Таббинс сошёл с ума.

Таббинс, невысокий мальчишка в очках и с веснушчатым лицом. На нём висящие на бёдрах синие джинсы, которые он постоянно подтягивает. Он мало говорил, но до того, как лишиться рассудка, был вполне милым малым.

— ШЛЮХА! — вопил Таббинс на дождь. Он задрал лицо к небу; капли стекали с его очков по щекам, по губам и падали с обрубленного подбородка. — ВАВИЛОНСКАЯ БЛУДНИЦА ПРИШЛА К НАМ! ОНА ЛЕЖИТ НА УЛИЦАХ И РАЗДВИГАЕТ НОГИ В ГРЯЗИ МОЩЕНЫХ МОСТОВ! ПОЗОР! ПОЗОР! БЕРЕГИСЬ ВАВИЛОНСКОЙ БЛУДНИЦЫ! ЕЁ ГУБЫ ТЕКУТ МЕДОМ, НО СЕРДЦЕ ЕЁ — ЖЕЛЧЬ И ПОЛЫНЬ!

— Да она ещё и триппер подхватила, — устало добавил Колли Паркер. — Иисусе, он хуже Клингермана.

Он повысил голос:

— Сдохни уже, Тубби!

— СУТЕНЕР И ШЛЮХОЁБ! — визжал Таббинс. — МЕРЗКИЙ! НЕЧИСТЫЙ!

— Да пошёл он на хер, — пробормотал Паркер. — Я сам его пришибу, если он не заткнется. — Он провел дрожащими костлявыми пальцами по губам, опустил их к поясу и потратил целых тридцать секунд на то, чтобы расстегнуть зажим фляги. Он чуть не выронил её, поднося ко рту, в итоге пролил половину и тихо заплакал.

Было три часа дня. Портленд и Саут-Портленд остались позади. Около пятнадцати минут назад они прошли под мокрой, хлопающей на ветру растяжкой, гласившей, что до границы Нью-Гэмпшира остался всего лишь 71 километр.

«Всего лишь», — подумал Гэррети. «Всего лишь... какое же это дурацкое маленькое слово». Кто этот идиот, которому пришло в голову, что нам нужно такое глупое маленькое слово?

Он шёл рядом с МакВрайсом, но тот со времени Фрипорта отвечал только односложно. Гэррети едва осмеливался заговорить с ним. Он снова оказался в долгу, было стыдно. Стыдно потому, что он знал: он не поможет МакВрайсу, если понадобится. Теперь Джен исчезла, мать исчезла. Безвозвратно и навсегда. Если только он не выиграет. И теперь он хотел победить как никогда.

Это было странно. Он не помнил, чтобы когда-либо по-настоящему хотел победить. Даже в самом начале, когда он был полон сил (в те времена, когда ещё динозавры бродили по земле), у него не было осознанного желания выиграть. Был только вызов. Но из ружей не вылетали маленькие красные флажки с надписью «БАХ». Это не бейсбол и не «Гигантские шаги»; всё это было по-настоящему.

Или он знал об этом с самого начала?

С тех пор как он решил, что хочет победить, ноги болели в два раза сильнее, а при глубоком вдохе в груди возникала колющая боль. Ощущение лихорадки усиливалось — возможно, он подхватил заразу от Скрамма.

Он хотел победить, но даже МакВрайс не смог бы дотащить его до невидимой финишной черты. Он не думал, что выиграет. В шестом классе он победил в школьном конкурсе по правописанию и прошёл на следующий этап в округе, но там правила были другими — там не было мисс Петри, которая позволяла исправлять ошибки. Добросердечной мисс Петри. Он стоял там, обиженный, не верящий своим глазам, уверенный, что это какая-то ошибка, но ошибки не было. Он просто оказался тогда недостаточно хорош, чтобы пройти дальше, и сейчас он тоже не будет достаточно хорош. Продержится дольше большинства, но не всех. Его ступни и ноги уже перешли стадию онемения и яростного протеста; теперь оставался лишь шаг до полноценного мятежа.

С тех пор как они покинули Фрипорт, выбыло всего трое. Одним из них был несчастный Клингерман. Гэррети знал, о чём думают остальные. Выписано слишком много билетов, чтобы кто-то из них мог просто сдаться. Нужно победить всего двадцать человек. Они будут идти до тех пор, пока их тела или разум не развалятся на куски.

Они перешли мост через тихий ручеёк, по поверхности которого перебегали капельки дождя. Раздался грохот выстрелов, толпа взревела, и Гэррети почувствовал, как упрямая щель надежды в глубине его сознания приоткрылась ещё на долю миллиметра.

— Тебе твоя девушка понравилась?

Это был Эйбрахам; он выглядел как жертва Батаанского марша. По какой-то непостижимой причине он скинул и куртку, и рубашку, обнажив костлявую грудь и ряды рёбер.

— Да, — сказал Гэррети. — Надеюсь, я смогу вернуться к ней.

Эйбрахам улыбнулся.

— Надежда? Я и сам начинаю вспоминать, как пишется это слово.

Для Гэррети фраза прозвучала почти угрожающе.

— Это был Таббинс?

Гэррети прислушался. Он не слышал ничего, кроме ровного гула толпы.

— Да, чёрт возьми, это был он. Видимо, Паркер его сглазил.

— Я твержу себе всё время, — сказал Эйбрахам, — что мне нужно только одно: продолжать переставлять ноги.

— Ага.

Эйбрахам выглядел встревоженным.

— Гэррети... чертовски трудно это сказать...

— Что именно?

Эйбрахам долго молчал. На нём были тяжёлые оксфорды, которые показались Гэррети невыносимо массивными (его собственные ступни теперь были босыми, холодными и стёртыми в кровь). Обувь громко цокала и волочилась по дороге, которая к этому времени расширилась до трёх полос. Толпа уже не казалась такой шумной или пугающе близкой, как это было в Огасте.

Эйбрахам выглядел ещё более подавленным, чем прежде.

— Это хреново. Я не знаю, как начать.

Гэррети озадаченно пожал плечами.

— Ну, просто скажи.

— Послушай. Мы тут... договариваемся кое о чём. Все, кто остался.

— Может, сыграем в «Скраббл»?

— Это своего рода... обещание.

— Да неужели?

— Никто никому не помогает. Либо делай сам, либо вообще не делай.

Гэррети посмотрел на свои ноги. Он гадал, как давно он уже не чувствовал голода и сколько ещё пройдёт времени, прежде чем он упадёт в обморок, если не съест чего-нибудь. Ему показалось, что оксфорды Эйбрахама были как у Стэббинса — эти башмаки могли бы донести его отсюда до моста Золотые Ворота и даже шнурки не порвались бы... по крайней мере, так они выглядели.

— Это звучит довольно бездушно, — наконец сказал он.

— Ситуация стала чертовски бездушной. — Эйбрахам не смотрел на него.

— Ты уже со всеми об этом поговорил?

— Ещё нет. С дюжиной.

— Да уж, хреновая штука. Я понимаю, как тебе тяжело об этом говорить.

— Кажется, становится только труднее, а не легче.

— И что они сказали? — Он знал, что они скажут; что они могли сказать?

— Они «за».

Гэррети открыл рот и тут же закрыл его. Он посмотрел на Бейкера впереди. На Бейкере была куртка, и она промокла насквозь. Его голова была опущена. Бедро нелепо выпирало и перекашивалось при ходьбе. Левая нога сильно задеревенела.

— Почему ты снял рубашку? — внезапно спросил он Эйбрахама.

— От неё кожа зудит и сыпь какая-то пошла. Синтетика. Может, у меня аллергия на синтетические волокна, чёрт его знает? Как ты считаешь, Рэй?

— Ты выглядишь как какой-нибудь религиозный кающийся грешник.

— Ну так что? Да или нет?

— Может, я и должен МакВрайсу парочку. — МакВрайс всё ещё был рядом, но было невозможно понять, слышит ли он их разговор из-за гула толпы. «Ну же, МакВрайс, — подумал Гэррети. — Скажи ему, что я тебе ничего не должен. Ну давай, сукин ты сын». Но МакВрайс промолчал.

— Ладно, я в деле, — сказал Гэррети.

— Круто.

«Теперь я животное — просто грязное, усталое, тупое животное. Ты сделал это. Ты всё просрал».

— Если попытаешься кому-то помочь, мы тебя не станем удерживать. Это против правил. Но мы от тебя отвернёмся. И ты нарушишь обещание.

— Я не буду пытаться.

— То же самое касается любого, кто попытается тебе помочь.

— Ага.

— Ничего личного. Ты же знаешь, Рэй. Но теперь мы против этого.

— Либо сам справляйся, либо подыхай.

— Вот именно.

— Ничего личного. Просто возвращаемся в джунгли.

На секунду Гэррети показалось, что Эйбрахам сейчас разозлится, но его резкий вдох перешёл в сокрушённый выдох. Может, он просто слишком устал, чтобы злиться.

— Ты согласился. Я заставлю тебя держать слово, Рэй.

— Может, мне стоит закатить высокопарную речь и сказать, что я сдержу обещание, потому что моё слово — закон, — сказал Гэррети. — Но буду честен: хочу, чтобы ты получил билет, Эйбрахам. Чем скорее, тем лучше.

Эйбрахам облизнул губы.

— Да.

— А ботинки у тебя хорошие, Эйб.

— Ага. Но они чертовски тяжёлые. Выбираешь на дистанцию — платишь весом.

— От летней хандры лекарства нет[32], верно?

Эйбрахам рассмеялся. Гэррети наблюдал за МакВрайсом. Лицо того не выражало ничего. Возможно, он слышал. А возможно, и нет. Дождь шёл ровными прямыми линиями, теперь сильнее и холоднее. Кожа Эйбрахама была белой, как рыбье брюхо. Без рубашки он был больше похож на каторжника. Гэррети подумал: а говорил ли кто-нибудь Эйбрахаму, что без рубашки у него нет ни единого шанса дотянуть до утра? Казалось, что уже смеркается. «МакВрайс? Ты нас слышал? Продал я тебя, МакВрайс. Мушкетёры навсегда».

— Ох, как же я не хочу так сдохнуть, — сказал Эйбрахам. Он плакал. — Не вот так, на публике, когда толпа подгоняет тебя, чтобы ты встал и прошёл ещё пару миль. Это такое грёбаное безумие. Просто грёбаное безумие. В этом столько же достоинства, сколько в дегенерате, который одновременно подавился собственным языком и обосрался.

Было три пятнадцать, когда Гэррети дал своё обещание не помогать. К шести часам вечера ещё только один получил билет. Никто не разговаривал. Казалось, назревает какой-то неуютный сговор — игнорировать последние истерзанные клочья их жизней, подумал Гэррети; просто притворяться, что этого не происходит. Группы — то, что от них осталось — окончательно распались. Все согласились на предложение Эйбрахама. МакВрайс — да. Бейкер — да. Стэббинс лишь рассмеялся и спросил Эйбрахама, не нужно ли уколоть палец, чтобы подписаться кровью.

Становилось очень холодно. Гэррети начал задаваться вопросом: существует ли на самом деле солнце или ему это просто приснилось? Даже Джен теперь казалась ему сном — летним сном о лете, которого никогда не было.

Но отец виделся ему всё отчётливее. Его отец с густой копной волос, которую Гэррети унаследовал сам, и широкими, мощными плечами дальнобойщика. Отец был сложен как атлет. Он помнил, как отец поднимал его на руки, кружил до головокружения, взъерошивал волосы, целовал. Любил его.

Он совсем не видел свою мать тогда, в Фрипорте, с грустью осознал он, но она была там — в своём поношенном чёрном пальто «для особых случаев», том самом, на воротнике которого всегда белела снежная пыль перхоти, сколько бы она ни мыла голову. Вероятно, он глубоко ранил её тем, что смотрел только на Джен. Может, он даже хотел сделать ей больно. Но сейчас это не имело значения. Это было в прошлом. А будущее распускалось, даже не успев сформироваться.

«Вязнешь всё глубже, — подумал он; становится не мельче, только глубже и глубже, пока ты уже не выплывешь из залива в открытый океан». Когда-то всё это казалось простым. Даже забавным. Он говорил с МакВрайсом, и тот сказал ему, что спас его в первый раз просто на рефлексе. А потом, во Фрипорте — чтобы не выглядеть уродливо перед симпатичной девчонкой, которую он никогда больше не увидит. Так же, как он никогда не увидит жену Скрамма, глубоко беременную. Гэррети от этой мысли почувствовал резкую боль и внезапную печаль. Он так давно не вспоминал о Скрамме. Ему казалось, что МакВрайс на самом деле стал вполне взрослым. И он гадал, почему ему самому так и не удалось повзрослеть.

Прогулка продолжалась. Города проплывали мимо.

Он погрузился в меланхоличное, странно умиротворяющее настроение, которое внезапно разбилось о неровный треск выстрелов и хриплые крики толпы. Оглядевшись, он с изумлением увидел Колли Паркера: тот стоял на вездеходе с карабином в руках.

Один из солдат упал и лежал, уставившись в небо пустыми, безжизненными глазами. В центре его лба зияла аккуратная синяя дыра, окружённая венцом пороховых ожогов.

— Проклятые ублюдки! — кричал Паркер. Остальные солдаты спрыгнули с машины。Паркер обвёл взглядом ошеломлённых Идущих. — Давайте же, парни! Давайте! Мы можем...

Идущие, включая Гэррети, смотрели на Паркера так, словно он заговорил на иностранном языке. И тут один из солдат, спрыгнувших с машины, пока Паркер карабкался по борту, прицельно выстрелил Колли Паркеру в спину.

— Паркер! — закричал МакВрайс. Казалось, только он один понял, что произошло и какой шанс был упущен. — О нет! Паркер!

Паркер крякнул, словно его ударили в спину мягкой индийской булавой[33]. И вот Колли Паркер стоит на вездеходе: кишки размазаны по рваной рубашке цвета хаки и синим джинсам. Одна рука замерла в широком, размашистом жесте — казалось, он вот-вот обрушит на кого-то гневную тираду.

— Боже...

— Чёрт, — выдохнул Паркер.

Он дважды выстрелил в сторону дороги из карабина, только что вырванного у мертвеца. Пули со свистом и резким щелчком рассекали воздух; Гэррети почувствовал, как одна из них едва не задела его лицо. Кто-то в толпе вскрикнул от боли. Затем винтовка выскользнула из рук Паркера. Он почти по-военному полуразвернулся и рухнул на дорогу, где и остался лежать на боку, часто дыша, как собака, которую сбила и смертельно ранила проезжавшая машина. Его глаза лихорадочно блестели. Он открыл рот, пытаясь сквозь кровь выдавить финальный аккорд.

— Ты. Уб. Убл. Ублю... Уп... — он умер, глядя на проходящих мимо с настоящей яростью.

— Что случилось? — в пустоту выкрикнул Гэррети. — Что с ним случилось?

— Он подкрался к ним, — сказал МакВрайс. — Вот что случилось. Должно быть, он понимал, что не вытянет. Подкрался прямо со спины и застал их врасплох. — Голос МакВрайса охрип. — Он хотел, чтобы мы все там с ним были, Гэррети. И я думаю, мы могли бы это сделать.

— О чём ты? — в ужасе спросил Гэррети.

— Ты не понимаешь? — переспросил МакВрайс. — Неужели не понимаешь?

— Там, с ним?.. Что?..

— Забудь. Просто забудь.

МакВрайс отошёл. Гэррети вдруг пробила крупная дрожь; он не мог её унять. Он не понимал, о чём говорил МакВрайс. И не хотел понимать. Не желал даже думать об этом.

Прогулка продолжалась.

К девяти часам вечера дождь прекратился, но небо оставалось беззвёздным. Больше никто не выбыл, но Эйбрахам начал невнятно стонать. Было очень холодно, но никто так и не предложил Эйбрахаму что-нибудь надеть. Гэррети пытался убедить себя, что это поэтическая справедливость, но от этих мыслей его лишь тошнило. Боль внутри превратилась в болезнь — гнилое, дурное чувство, которое, казалось, разрасталось в глубине его тела, словно зелёная плесень. Его пояс с концентратами был почти полон, но всё, что Гэррети удалось съесть, не стошнив — лишь тюбик пасты с тунцом.

Бейкер, Эйбрахам и МакВрайс. Его круг друзей сузился до этих троих. И Стэббинс — если он вообще был чьим-то другом. Так, знакомый. Или полубог. Или дьявол. Или кто угодно ещё. Он гадал, доживут ли они до утра и будет ли он сам жив, чтобы это узнать.

Погружённый в эти мысли, он чуть не врезался в Бейкера в темноте. В руках у того что-то позвякивало.

— Это что? — спросил Гэррети.

— А? — Бейкер безучастно поднял взгляд.

— Что ты делаешь? — терпеливо повторил Гэррети.

— Считаю мелочь.

— Много там?

Бейкер звякнул монетами в сложенных лодочкой ладонях и улыбнулся.

— Двадцать два доллара, — сказал он.

Гэррети усмехнулся.

— Целое состояние. И что ты с ним сделаешь?

Бейкер не улыбнулся в ответ. Он мечтательно уставился в холодную тьму.

— Купи мне один из тех, больших, — сказал он. Его лёгкий южный говор заметно усилился. — Чур мне свинцовый, с розовым шёлком внутри и белой атласной подушечкой под голову. — Он моргнул своими пустыми глазами. — Тогда не сгниёшь... до самого трубного гласа Судного дня, когда мы станем прежними. Обретя нетленную плоть.

Внутри Гэррети разлилась тёплая струйка ужаса.

— Бейкер? Ты что, с ума сошёл, Бейкер?

— Это не победить. Мы все были безумцами, раз пытались. Не победить эту гниль. Не в этом мире. Свинцовый — вот что нужно...

— Если ты сейчас же не возьмёшь себя в руки, к утру ты будешь мёртв.

Бейкер кивнул. Кожа плотно обтянула его скулы, из-за чего он стал похож на череп.

— Именно. Я хотел умереть. Разве нет? Не поэтому ли всё это?

— Заткнись! — крикнул Гэррети. Его снова затрясло.

Дорога резко пошла вверх, не оставляя сил для разговора. Гэррети наклонился вперёд, чувствуя то холод, то жар, — болел позвоночник, болела грудь. Он был уверен: ещё немного, и мышцы просто откажутся держать его. Он подумал о свинцовом гробе Бейкера, запечатанном на целые тысячелетия, и задался вопросом: не станет ли это последней его мыслью? Гэррети надеялся, что нет, и попытался переключить внимание на что-то другое.

Спорадически раздавались предупреждения. Солдаты на вездеходе вернулись на свои позиции; того, кого убил Паркер, незаметно заменили. Толпа монотонно ликовала. Гэррети гадал, каково это — лежать в самой большой и пыльной библиотечной тишине из всех, смотря бесконечные, бездумные сны за склеенными веками, будучи навсегда облечённым в свой выходной костюм. Никаких забот о деньгах, успехе, страхе, радости, боли, печали, сексе или любви. Абсолютный ноль. Ни отца, ни матери, ни девушки, ни любовника. Мёртвые — сироты. И нет никого рядом, кроме тишины, лёгкой, как крыло мотылька. Конец агонии движения, конец долгому кошмару пути по дороге. Тело в покое, неподвижности и порядке. Совершенная тьма смерти.

Каково бы это было? Ну вот каково бы это было?

И вдруг его измученные мышцы, которые то и дело сводило судорогой, пот, стекающий по лицу, даже сама боль — всё это показалось удивительно прекрасным и настоящим. Гэррети удвоил усилия. Он с трудом перевалил через вершину холма и хрипло ловил ртом воздух во время спуска.

В 11:40 получил билет Марти Уайман. Гэррети совсем забыл об Уаймане, который не произнёс ни слова и не подал ни единого знака последние двадцать четыре часа. Его смерть не была зрелищной. Он просто прилёг и получил пулю. И кто-то прошептал: «Это был Уайман». А кто-то другой шепнул: «Это восемьдесят третий, верно?» И на этом всё.

К полуночи до границы с Нью-Гэмпширом оставалось всего тринадцать километров. Они проходили мимо кинотеатра под открытым небом — огромного белого прямоугольника в темноте. На экране ярко вспыхнул слайд: «АДМИНИСТРАЦИЯ КИНОТЕАТРА ПРИВЕТСТВУЕТ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ ЭТОГО ГОДА!» В двадцать минут первого ночи снова пошёл дождь, и Эйбрахам начал кашлять — тем самым влажным, надрывным кашлем, который незадолго перед выходом из игры погубил Скрамма. К часу ночи дождь превратился в сильный, непрерывный ливень; он бил Гэррети по глазам, а всё тело ныло от какого-то внутреннего озноба. Ветер подгонял их сзади.

А в четверть первого Бобби Слидж попытался тихо проскользнуть в толпу, пользуясь темнотой и проливным дождём. Его быстро и эффективно прикончили. Гэррети гадал, не тот ли это блондин-солдат, который чуть едва не отправил его на тот свет. Он знал, что блондин на дежурстве: он отчётливо видел его лицо в свете прожекторов кинотеатра. А ведь он всем сердцем желал, чтобы именно этот блондин был тем самым, кому Паркер выписал билет.

Без двадцати два Бейкер упал и ударился головой о тротуар. Гэррети бросился к нему, даже не задумываясь. Чья-то рука — всё ещё крепкая — мёртвой хваткой вцепилась в его предплечье. Это был МакВрайс. Кто же ещё?

— Нет, — сказал он. — Больше никаких мушкетёров. Теперь всё по-настоящему.

Они шли дальше, не оглядываясь.

Бейкер получил три предупреждения, а затем воцарилась бесконечная тишина. Гэррети ждал выстрелов, но тишина затянулась, и он взглянул на часы. Прошло больше четырёх минут. Вскоре после этого Бейкер прошёл мимо него и МакВрайса, ни на что не глядя. На его лбу зияла уродливая, сочившаяся кровью рана, но взгляд стал более осмысленным. Пустота и ошеломлённость исчезли.

Чуть раньше двух ночи они пересекли границу Нью-Гэмпшира под оглушительный шум. Гремели пушки. В дождливом небе расцветали фейерверки, освещая толпу, которая уходила за горизонт в безумном лихорадочном свете. Соревнующиеся друг с другом медные духовые оркестры играли марши. Рёв толпы напоминал гром. Вспышки в небе вдруг образовали портрет Главного, заставив Гэррети оцепенело подумать о Боге. Следующий салют создал высоко вверху лицо губернатора Нью-Гэмпшира — человека, известного тем, что почти в одиночку штурмовал немецкую ядерную базу в Сантьяго ещё в 1953 году, после чего ему пришлось отнять ногу из-за лучевой болезни.

Гэррети снова задремал. Мысли стали бессвязными. Фрики Д’Алессио притаился под креслом-качалкой тёти Бейкера, свернувшись калачиком, словно в крошечном гробу. Он напоминал пухлого Чеширского кота с широкой и зубастой ухмылкой. В шерсти между слегка смещёнными зелёными глазами виднелись зажившие шрамы от старой бейсбольной травмы. Они смотрели, как отца Гэррети ведут к чёрному фургону без опознавательных знаков. Одним из солдат, сопровождавших его отца, был тот самый блондин. На отце были только трусы. Другой солдат оглянулся через плечо, и на мгновение Гэррети показалось, что это Главный. Но затем он увидел, что это Стэббинс. Он посмотрел назад — и Чеширский кот с головой Фрики исчез; не осталось ничего, кроме улыбки, которая висела под креслом-качалкой изогнутым полумесяцем, словно арбузная корка...

Снова выстрелы, Боже, теперь они стреляют в него, он почувствовал поток воздуха от этого выстрела, всё кончено, всё...

Гэррети резко очнулся и сделал два шага на бегу, ощутив резкую боль, пронзившую всё тело от самых ступней до паха, прежде чем понял: стреляли в кого-то другого, и этот «кто-то» уже был мёртв, растянувшись лицом вниз под дождём.

— Ave Maria, — пробормотал МакВрайс.

— Благодатная, — отозвался Стэббинс из-за их спин. Он подошёл ближе, шёл совсем рядом и ухмылялся, точно Чеширский кот из сна Гэррети. — Помоги мне выиграть эту гонку на серийных тачках.

— Да брось ты, — сказал МакВрайс. — Не кривляйся, как умная жопа.

— Моя жопа не умнее твоей, — серьёзно заявил Стэббинс.

МакВрайс и Гэррети рассмеялись — немного нервно.

— Ну, — сказал Стэббинс, — если только самую малость.

— Подними, опусти, рот закрытым держи, — затянул МакВрайс. Он провёл дрожащей рукой по лицу и пошёл дальше, глядя прямо перед собой; его плечи поникли, словно надломленный лук.

Ещё один выбыл до трёх часов — подстрелен в дождливой и ветреной тьме где-то неподалёку от Портсмута. Эйбрахам, непрестанно кашляя, шёл в безнадёжном блеске лихорадки — своего рода предсмертном сиянии; сиянии, которое заставило Гэррети подумать о летящих метеорах. Он не угасал — он сгорал дотла, настолько накалился к этому моменту.

Бейкер шёл с непоколебимой, мрачной решимостью, пытаясь расправиться с предупреждениями раньше, чем они расправятся с ним. Гэррети едва мог разглядеть его сквозь хлещущий дождь: он брёл, прихрамывая, и крепко прижимал руки к бокам.

МакВрайс надламывался. Гэррети не знал, когда это началось; возможно, всё случилось в одно мгновение, пока он отвернулся. Ещё миг назад тот был полон сил (Гэррети помнил, как крепко МакВрайс сжал его предплечье, когда Бейкер упал), а теперь он стал похож на старика. И это пугало.

Стэббинс оставался Стэббинсом. Он шёл и шёл, неустанный, словно ритм шаркающих ботинок Эйбрахама. Казалось, он слегка прихрамывал на одну ногу, но Гэррети мог это просто выдумать.

Из остальных десяти человек пятеро, казалось, погрузились в тот особый загробный мир, который открыл Олсон — состояние на шаг за гранью боли и понимания того, что их ждёт. Они шли сквозь дождливую тьму, словно измождённые призраки; Гэррети не хотелось на них смотреть. Это были живые мертвецы.

Вскоре перед рассветом трое из них выбыли одновременно. Толпа зарычала и вновь взревела от восторга, когда тела закрутились и с глухим стуком повалились на землю, словно колотые дрова. Гэррети показалось, что это начало ужасной цепной реакции, которая пронесётся сквозь них и прикончит всех без исключение. Но всё закончилось. Всё оборвалось на том, что Эйбрахам полз на коленях, слепо глядя вверх на вездеход и толпу за ним — безумный, охваченный болью. У него были глаза овцы, попавшей в колючую проволоку. Затем он упал лицом вниз. Его тяжёлые оксфорды аритмично застучали по мокрой дороге и смолкли.

Вскоре зазвучала водная симфония рассвета. Последний день Прогулки начался под дождём и пасмурным небом. Ветер выл в почти пустом пространстве дороги, словно заблудившийся пес, которого гонят через странное и ужасное место.