— Джоани Гринблюм, давай, спускайся!

Два часа пополудни.

— Ты жульничаешь, сука! — заорал Эйбрахам.

— Я не жульничаю, — спокойно сказал Бейкер. — С тебя доллар сорок, болван.

— Я не плачу мошенникам. Эйбрахам крепко сжал в руке десятицентовик, который до этого подбрасывал.

— Обычно я не играю на мелочь с теми, кто меня так называет, — мрачно произнес Бейкер и тут же улыбнулся. — Но в твоем случае, Эйб, сделаю исключение. Ты такой мастер выигрывать, что я просто не могу устоять.

— Заткнись и подбрасывай, — бросил Эйбрахам.

— О боже, только не говори со мной в таком тоне! — притворно-покорно воскликнул Бейкер, закатывая глаза. — Я же могу упасть в обморок!

Гэррети рассмеялся.

Эйбрахам фыркнул, подбросил свой десятицентовик, поймал его и с силой прижал к запястью.

— Твой черёд.

— Ладно. Бейкер подбросил свою монету выше, поймал ещё изящнее и, Гэррети мог поклясться, в пригоршне поставил её на ребро.

— Теперь ты показывай первым, — сказал Бейкер.

— Не-а. Я в прошлый раз показывал первым.

— Да блин, Эйб! До тебя я показывал первым три раза подряд. Может, ты и есть жулик?

Эйбрахам поворчал, подумал и раскрыл кулак с монетой. Оборотная сторона — с изображением реки Потомак в обрамлении лавровых листьев.

Бейкер поднял руку, глянул украдкой и улыбнулся. Его дайм тоже лежал реверсом вверх.

— Теперь ты должен мне доллар пятьдесят.

— Боже мой, ты, должно быть, думаешь, что я тупица? — взорвался Эйбрахам. — Думаешь, я кто-то вроде идиота, так?! Ну, соглашайся! Выведи деревенщину на чистую воду, ага?

Бейкер, похоже, задумался.

— Давай, давай! — рычал Эйбрахам. — Я это переживу!

— Раз уж ты об этом заговорил, — сказал Бейкер, — мне и в голову не приходило, деревенщина ты или нет. А то, что ты тупица, — это уже давно доказанный факт. Что же до того, чтобы обобрать тебя до нитки... — он положил руку на плечо Эйбрахама, — это, мой друг, дело решённое.

— Да ладно тебе, — сказал Эйбрахам. — Все или ничего, играем на всю сумму. И в этот раз ты показываешь первым.

Бейкер задумался. Он посмотрел на Гэррети.

— Рэй, не подсобишь?

— Подсобить с чем? — Гэррети упустил нить разговора. Его левая нога начала себя вести крайне странно.

— Согласишься на удвоенную ставку против этого вот парня?

— Почему бы и нет? В конце концов, он слишком туп, чтобы тебя обмануть.

— Гэррети, я думал, ты мой друг, — холодно сказал Эйбрахам.

— Ладушки, доллар пятьдесят, пан или пропал! — сказал Бейкер.

И вслед за его словами ногу Гэррети пронзила чудовищная боль — такая, по сравнению с которой все ощущения последних трёх часов были лишь рябью на поверхности тихого пруда.

— Нога! Моя нога!!! — заорал он, не в силах держать себя в руках.

— О Господи, Гэррети... — успел сказать Бейкер. В его голосе не было ничего, кроме лёгкого удивления. А потом он прошёл мимо; казалось, все прошли мимо него, обходя и оставляя позади, пока он застывал здесь с левой ногой, похожей на скрученный и агонизирующий кусок мрамора.

— Предупреждение! Предупреждение сорок седьмому!

Без паника. Если запаникуешь — тебе конец.

Он сел на дорожное покрытие; левая нога деревяшкой торчала перед ним. Он начал массировать мышцу, пытаясь её размять, но с тем же успехом можно было бы разминать бильярдный шар.

— Гэррети? — это был МакВрайс. Голос звучал испуганно... или ему только казалось? — Что такое? Судорога?

— Типа того. Иди. Всё будет нормально.

Время. Для него время ускорилось, а всё вокруг, наоборот, едва шевелилось — словно в замедленной спортивной записи. МакВрайс медленно делает шаг; видна подметка, затем другая — вспышка стёртых гвоздиков, мелькнувшая потрескавшаяся кожа обуви, истончившаяся, как бумага. Медленно проходит мимо Баркович с лёгкой ухмылкой на лице. По толпе медленно прокатилась волна напряжённой тишины, расходясь в обе стороны от того места, где он сидит, словно огромные стеклянные гребни волн, устремляющиеся к берегу... «Моё второе предупреждение, — думает Гэррети, — второе предупреждение на подходе. Давай, нога, давай, треклятая нога. Я не хочу покупать билет, что тут скажешь, ну, дайте передохнуть маленько».

— Предупреждение! Второе Предупреждение, сорок седьмому!

«Да знаю я! Думаете, я не умею считать? Думаете, позагорать присел?»

Осознание смерти — буквальное и неоспоримое, как фотография — пыталось влезть внутрь и затопить его. Пыталось парализовать. Он боролся отчаянно, подавляя все эмоции. Бедро мучительно агонизировало, но Гэррети, собравшись изо всех сил, продолжал массировать его. Осталась минута. Нет, пятьдесят секунд... уже сорок пять. Моё время утекает по капле.

С отрешённым, почти профессорским выражением на лице Гэррети впивался пальцами в ремни и сплетения мускулов. Массировал. Сгибал. Мысленно разговаривал с ногой: «Давай, ну же, давай, чёртова хрень». Пальцы начали болеть, но он едва ли это заметил. Стеббинс, проворчав что-то, прошёл мимо. Гэррети толком не понял, что именно. Может, оно и к лучшему. И он остался один, сидя на размытой белой линии между полосой движения и полосой для обгона.

Все ушли. Ярмарка только что покинула город: сняла палатки и исчезла; не осталось никого, лишь парень по фамилии Гэррети, лицом к лицу с пустотой из смятых окурков, развернутых фантиков и выброшенных говёных призов.

Ушли все, кроме одного солдата — молодого, светловолосого, возможно, даже красивого на чей-то вкус. В одной руке он держал стальной хронометр, в другой — карабин. На лице его не было и тени сострадания.

— Предупреждение! Предупреждение, сорок седьмому! Третье предупреждение!

Мышцы никак не отпускало. Скоро он умрёт. После всего, что было, после того, как ему чуть кишки не разорвало — и вот итог.

Он перестал массировать ногу и спокойно посмотрел на солдата. Гэррети хотел бы знать, кто выиграет. И получится ли у МакВрайса пережить Барковича. Ему было любопытно: придёт ли темнота мгновенно или он действительно успеет почувствовать, как вылетают мозги.

Капали последние секунды.

Судорога отпускала. Кровь возвращалась в мышцы, согревая их и вызывая мучительный зуд и покалывание. Светловолосый солдат с вроде бы красивым лицом убрал свой карманный хронометр; последние секунды он отсчитывал, беззвучно шевеля губами.

«Но встать-то я не могу», — подумал Гэррети. Слишком уж здорово сидеть. Просто посидеть... и пусть телефон звонит, чёрт бы с ним. Но почему же я не могу снять трубку?

Гэррети позволил голове запрокинуться. Солдат, кажется, смотрел на него сверху вниз — словно из устья туннеля или с края глубокого колодца. Он медленно поднёс винтовку к плечу; указательный палец коснулся спускового крючка, затем обхватил его, и ствол начал движение. Левая рука солдата плотно лежала на прикладе. В лучах солнца блеснуло обручальное кольцо. Всё было медленным. Таким медленным... просто... не кладите трубку.

«Вот, — подумал Гэррети. — Вот оно как. Умирать».

С изысканной неторопливостью солдат большим пальцем правой руки снял винтовку с предохранителя. Прямо за ним появились три тощие женщины, богини судьбы... Не кладите трубку. Побудьте на линии ещё минутку, я тут вроде помирать собрался. Солнце, тени, голубое небо. Вдоль трассы несутся облака. Стэббинс превратился в одну лишь спину в синей рабочей рубахе с пятном пота от загривка до лопаток... Бывай, Стэббинс.

Звуки стали необыкновенно громкими. Гэррети и понятия не имел, почему — игра воображения, повышенная чувствительность или просто последствия того, что он умирает. Снятый предохранитель щелкнул, словно ломающаяся ветка. Шум воздуха, который он втягивал сквозь стиснутые зубы, напоминал завывание ветра в тоннеле. Сердце стучало как барабан. И еще — тонкое пение, не в ушах, а прямо в голове, стремящееся вверх по спирали. Он был в полной, безумной уверенности, что это настоящие звуки, рождаемые его мозгом...

Крича, Гэррети конвульсивным рывком вскочил на ноги и припустил плавнo ускоряющимся бегом. Ноги стали легкими, словно перышки. Палец солдата, обхвативший спусковой крючок, побелел от напряжения. Сам солдат бросил взгляд вниз, на пояс — там был закреплен маленький, но сложный миникомпьютер со встроенным сонаром. Об этом приборе Гэррети читал статью в «Популярной механике»: устройство определяло скорость Идущего с невероятной точностью, вплоть до четырех знаков после запятой.

Палец на спусковом крючке расслабился.

Гэррети с бега перешел на очень быстрый шаг — в горле першило до рези, сердце колотилось как сумасшедшее. Перед глазами время от времени вспыхивали белые пятна, и в какой-то поганый миг ему казалось, что он упадет в обморок. Но обошлось. Ноги, похоже, взбесились — лишившись заслуженного отдыха, они протестовали не на шутку. Гэррети стиснул зубы, сопротивляясь боли. Самый большой мускул всё еще опасно подрагивал, но Гэррети не хромал. Пока что.

Он посмотрел на часы — 2:17. В течение следующего часа от смерти его отделяет всего лишь пара секунд.

— Добро пожаловать в мир живых, — приветствовал его Стэббинс, когда Гэррети поравнялся с ним.

— Точно, — ошарашенно отозвался Гэррети. Его вдруг накрыло волной негодования. Даже если бы он получил билет, остальные продолжали бы идти. Никто бы и слезинки не уронил. Всего лишь имя и номер в официальной сводке: ГЭРРЕТИ, РЕЙМОНД, № 47, ВЫБЫЛ НА 350-м КИЛОМЕТРЕ. И эффектная газетная статья через пару дней: «ГЭРРЕТИ МЕРТВ. „ПАРЕНЬ ИЗ МЭНА“ СОШЕЛ 61-м!»

— Я надеюсь, что выиграю, — пробормотал Гэррети.

— Думаешь, сможешь?

Гэррети подумал о лице того светловолосого солдата. Блюдо с картошкой выражало примерно столько же эмоций.

— Сомневаюсь я, — ответил Гэррети. — У меня уже три промаха. Это значит, что я выбыл из игры, верно?

— Называй это нечестным приёмом, — посоветовал Стэббинс. Он снова опустил взгляд на ноги. Гэррети шёл вперёд; две секунды, отделяющие его от смерти, камнем висели на шее. В этот раз предупреждения не будет. Никто даже не успеет сказать: «Поднимайся, Гэррети, тебя сейчас исключат».

Он добрался до МакВрайса, который озирался по сторонам.

— Я уж думал, тебе конец, братан, — сказал МакВрайс.

— Почти так.

— Насколько близко?

— Примерно пара секунд.

МакВрайс беззвучно присвистнул:

— Сейчас я бы не хотел оказаться в твоей шкуре. Как нога?

— Получше. Слушай, мне сейчас не до разговоров. Пройдусь какое-то время впереди.

— Харкнесу это не помогло.

Гэррети покачал головой:

— Хочу быть уверен, что могу ускориться.

— Лады. Не против компании?

— Если ты в силах.

МакВрайс засмеялся.

— Милый, если деньги при тебе, время у меня есть.

— Тогда пошли. Давай прибавим, пока у меня ещё хватает сил.

Гэррети наращивал темп до тех пор, пока не почувствовал, что ноги вот-вот забастуют; они с МакВрайсом ловко лавировали, обгоняя идущих впереди. Так они догнали шедшего вторым Гарольда Куинси, нескладного малого с озлобленным лицом. Впереди был только Джо, оставшийся в живых брат-близнец. Вблизи его бронзоволицесть поражала. Внешне невозмутимый, он шёл, не отрывая взгляда от горизонта. Звон многочисленных молний на его куртке напоминал звуки далёкой музыки.

— Привет, Джо, — сказал МакВрайс, и у Гэррети возникло дикое желание добавить: «Ну и как сам?»

— Здорово, — сухо бросил Джо.

Они прошли мимо него, и дорога оказалась в их распоряжении — широкая двухполосная лента из асфальтобетона, испачканная маслом и рассеченная травянистой разделительной полосой; по обе стороны от неё тянулась сплошная стена людей.

— Вперёд, вечно вперёд, — сказал МакВрайс. — Христианские воины, марширующие на войну. Слышал когда-нибудь такое, Рэй?

— Сколько времени?

МакВрайс взглянул на часы.

— 2:20. Слушай, Рэй, если ты собираешься…

— Боже, это всё? Я думал… — Он почувствовал, как в горле поднимается паника, жирная и густая. Он не сможет этого сделать. Времени просто не хватит.

— Слушай, если будешь постоянно думать о времени, ты сойдёшь с ума и попытаешься броситься в толпу, а они застрелят тебя на месте. Застрелят с высунутым языком и слюной, стекающей по подбородку. Попробуй об этом забыть.

— Я не могу. Всё застряло у него внутри, вызывая дрожь, жар и тошноту. — Олсон... Скрамм... они погибли. Дэвидсон погиб. Я тоже могу сдохнуть, Пит! Теперь я в это верю. Это дышит мне в спину, чёрт возьми!

— Думай о своей девчонке. Джен, как её там. Или о матери. Или о своей грёбаной кошке. Или вообще ни о чём не думай. Просто переставляй ноги. Шагай по дороге и всё. Сосредоточься на этом.

Гэррети пытался взять себя в руки. Кажется, получалось понемногу. Но он всё равно рассыпался на части. Его ноги больше не хотели слушаться команд разума; они казались такими же старыми и мерцающими, как древние лампочки.

— Он долго не протянет, — отчётливо произнесла женщина в первом ряду.

— Сиськи твои долго не протянут! — огрызнулся Гэррети, и толпа одобрительно взревела.

— Они конченые, — пробормотал Гэррети. — Совсем конченые. Извращенцы. Сколько времени, МакВрайс?

— Что ты сделал первым делом, когда получил письмо с подтверждением? — тихо спросил МакВрайс. — Что ты почувствовал, когда понял, что ты действительно в игре?

Гэррети нахмурился, быстро вытер лоб предплечьем и позволил своему разуму вырваться из потного, ужасающего настоящего и перенестись к тому внезапному, ярко вспыхнувшему моменту.

— Я был один. Мама была на работе. Это был вечер пятницы. Письмо лежало в почтовом ящике; на нём стоял штемпель Уилмингтона, штат Делавэр, так что я сразу понял — это оно. Но я был уверен, что там написано, будто я провалил медосмотр или психиатрическую проверку — или и то, и другое. Мне пришлось перечитать его дважды. Я не прыгал от радости, но был доволен. По-настоящему доволен. И чувствовал уверенность. Тогда мои ноги не болели, а в спине не было ощущения, будто в неё воткнули грабли с обломанной ручкой. Я был один на миллион. Не настолько сообразителен, чтобы понять, что толстая женщина из цирка — тоже одна на миллион.

Он замолчал на мгновение, погрузившись в мысли и чувствуя запахи того арпельского дня.

— Я не мог отказаться. Слишком много людей за мной наблюдало. Думаю, так почти со всеми. Это один из способов подтасовать игру, понимаешь? Я пропустил крайний срок, пятнадцатое апреля, а на следующий день в ратуше устроили в мою честь торжественный ужин — там были все мои друзья, и после десерта все начали кричать: «Речь! Речь!» Я вышел и что-то пробормотал себе под нос, глядя в пол, о том, что сделаю всё возможное, если меня возьмут, а все зааплодировали как безумные. Будто я вывалил на них, блядь, Геттисбергскую речь. Понимаешь, о чём я?

— Да, понимаю, — сказал МакВрайс и рассмеялся, но глаза его оставались тёмными.

Позади внезапно грохнули выстрелы. Гэррети конвульсивно подпрыгнул и едва не застыл на месте. Как-то он продолжал идти. «На этот раз — слепой инстинкт, — подумал он. — А что будет в следующий раз?»

— Суки, — тихо сказал МакВрайс. — Это был Джо.

— Который час? — спросил Гэррети, и прежде чем МакВрайс успел ответить, он вспомнил, что у него самого есть часы. Было 2:38. Господи. Двухсекундный запас висел на спине, словно чугунная гиря.

— Тебя никто не пытался отговорить? — спросил МакВрайс. Теперь они сильно оторвались от остальных, ушли на добрую сотню ярдов за Гарольда Куинси. За ними приставили солдата, чтобы следить за каждым шагом. Гэррети был очень рад, что это не тот блондин. — Никто не пытался уговорить тебя воспользоваться «последним шансом» тридцатого апреля?

— Сначала нет. Мама, Джен и доктор Паттерсон — он особый друг моей матери, понимаешь, они уже лет пять вместе — сначала они просто старались не давить. Они были рады и гордились мной, ведь большинство детей в стране старше двенадцати проходят тесты, но только один из пятидесяти сдаёт их. И всё равно остаются тысячи ребят, а им нужны двести — сто Идущих и сто запасных. И в том, чтобы попасть в число выбранных, нет никакого мастерства, ты же знаешь.

— Ну да, они вытягивают имена из этого ебучего барабана. Грандиозное телешоу, — голос МакВрайса слегка дрогнул.

— Ага. Главный вытягивает двести имён, но объявляют только сами имена. Ты не знаешь, Идущий ты или запасной.

— И не сообщают, кто ты, пока не наступит сам крайний срок, — согласился МакВрайс, говоря об этом так, будто с того момента миновала вечность, а не четыре дня. — Да, нравится им подстраивать всё под себя.

Кто-то в толпе только что выпустил целую флотилию шаров. Они взмыли в небо тающей дугой красных, синих, зелёных и жёлтых пятен. Постоянный южный ветер уносил их прочь с насмешливой лёгкостью.

— Наверное, так и есть, — сказал Гэррети. — Мы смотрели телевизор, когда Главный вытягивал имена; я был под номером семьдесят три. Я прямо со стула свалился. Просто поверить не мог.

— Да нет, это не можешь быть ты, — кивнул МакВрайс. — Такие вещи всегда случаются с кем-то другим.

— Именно. Тогда-то все на меня и набросились. Это было не так, как в первый раз, когда речь шла только о красивых словах и несбыточных мечтах. Джен…

Он замолчал. А почему бы и нет? Он рассказал уже всё остальное, так что наплевать. Либо он, либо МакВрайс умрёт прежде, чем всё закончится. Скорее всего, оба.

— Джен сказала, что пойдёт на всё ради меня — в любое время, любым способом, сколько захочу, если я соглашусь на отказ от контракта тридцатого апреля. Я сказал ей, что тогда буду чувствовать себя подлецом и предателем; она разозлилась и ответила, что это лучше, чем сдохнуть, а потом долго плакала. И умоляла меня. — Гэррети посмотрел на МакВрайса. — Я не знаю. Я бы сделал всё, о чём она попросила. Но только не это... я просто не мог. Словно камень застрял в горле. Через какое-то время она поняла, что я не скажу: «Да, ладно, я позвоню по номеру 800». Кажется, она начала понимать. Может быть, так же хорошо, как и я сам — а я, видит Бог, ни хера не понимал, как теперь выяснилось.

— Тогда вмешался доктор Паттерсон. Он диагност, и у него острый, логический ум. Он сказал: «Послушай, Рэй. Учитывая группу „Прайм“ и резервных, твои шансы на выживание — пятьдесят к одному. Не делай этого с мамой, Рэй». Я был с ним вежлив, пока мог, но в конце концов сказал ему просто отвалить. Сказал, что, по моим подсчетам, шансы на то, что он когда-нибудь женится на моей матери, довольно малы, но я никогда не замечал, чтобы он из-за этого пасовал.

Гэррети провёл обеими руками по своим соломенным волосам. Он совсем забыл о двухсекундном запасе времени.

— Боже, как же он разозлился! Кричал, ругался и сказал, что я хочу разбить сердце матери. Сказал, что я бесчувственный, как... как лесной клещ, кажется, именно так он и выразился. Бесчувственный, как лесной клещ — может, это у него в семье такая поговорка или вроде того, не знаю. Он спросил меня, каково это — так поступать с мамой и с такой милой девушкой, как Дженис. Так что я ответил ему своей собственной неопровержимой логикой.

— И что ты сделал? — улыбнулся МакВрайс. — Что именно?

— Я сказал ему, что если он не уберётся, я его ударю.

— А твоя мать?

— Она почти ничего не сказала. Думаю, она просто не могла в это поверить. А мысль о том, что я получу, если выиграю... Приз — всё, чего ты захочешь, на всю оставшуюся жизнь, — кажется, это её и ослепило. У меня был брат, Джефф. Он умер от пневмонии, когда ему было шесть, и — это жестоко — но я не знаю, как бы мы выживали, если бы он остался жив. И... наверное, она просто думала, что я смогу отказаться, если вдруг окажусь Примом. Главный — хороший человек. Так она сказала: «Я уверена, что он бы тебя отпустил, если бы понял обстоятельства». Но за попытку отказа от Долгой прогулки Взвод заберёт тебя так же быстро, как и за критику в его адрес. А потом мне позвонили, и я понял, что я — Идущий. Я оказался в первом составе.

— Я не был.

— Нет?

— Нет. Двенадцать из первоначальных Идущих воспользовались правом на отказ 30 апреля. Я был двенадцатым, запасным. Мне позвонили чуть позже 23:00 четыре дня назад.

— Боже! Неужели?

— Ага. Прям по краешку.

— Это не вызывает у тебя... горечи?

МакВрайс лишь пожал плечами.

Гэррети посмотрел на часы. Было 3:02. Всё будет хорошо. Его тень, удлинявшаяся в лучах полуденного солнца, казалась чуть более уверенной. Был приятный, бодрый весенний день. Нога теперь не беспокоила.

— Ты всё ещё думаешь, что можно просто... присесть? — спросил он МакВрайса. — Ты пережил большую часть: шестьдесят одного.

— Сколько из них выжили — ты или я — не имеет значения, я думаю. Наступает момент, когда воля просто иссякает. Неважно, что я думаю, понимаешь? Раньше я с удовольствием мазал масляными красками. У меня неплохо получалось. А потом однажды — бац! Я не терял интерес постепенно, а просто перестал. Бац! Никакого желания продолжать ни на минуту больше. Однажды вечером я лёг спать, любя живопись, а когда проснулся — всё исчезло.

— Оставаться в живых — вряд ли это можно назвать «хобби».

— Не знаю. А как насчет подводных охотников? Охотников на крупную дичь? Альпинистов? Или даже какого-нибудь полоумного фабричного рабочего, для которого лучшее развлечение — затевать драки в субботу вечером? Всё это превращает выживание в хобби. В часть игры.

Гэррети промолчал.

— Лучше прибавь шагу, — мягко сказал МакВрайс. — Мы теряем скорость. Это нехорошо.

Гэррети ускорился.

— Мой отец владеет половиной автокинотеатра, — сказал МакВрайс. — Он собирался связать меня и заткнуть рот в подвале под закусочной, чтобы я не ушёл, хоть там Взвод, хоть чёрт с рогами.

— И что ты сделал? Просто измотал его?

— На это не было времени. Когда поступил звонок, у меня оставалось всего десять часов. В аэропорту Преск-Айл меня ждали самолёт и арендованная машина. Он кричал и размахивал руками, а я просто сидел, кивал и соглашался. И вскоре в дверь постучали; когда мама открыла, на крыльце стояли двое самых крупных и устрашающих солдат, каких только можно вообразить. Боже, они были настолько уродливы, что от одного взгляда на них могли остановиться часы. Папа посмотрел на них и сказал: «Пити, тебе лучше подняться наверх и взять свой рюкзак».

МакВрайс подергал рюкзак на плечах и рассмеялся, вспомнив это.

— И буквально в следующую секунду мы все уже были в том самолёте, даже моя маленькая сестра Катрина. Ей всего четыре года. Мы приземлились в три часа ночи и поехали к месту назначения. И я думаю, Катрина была единственной, кто действительно всё понял. Она всё повторяла: «Пити отправляется в приключение».

МакВрайс махнул руками каким-то странным, незавершенным жестом.

— Они остановились в мотеле в Преск-Айле. Не хотели возвращаться домой, пока всё не закончится. Так или иначе.

Гэррети посмотрел на часы. Было 3:20.

— Спасибо, — сказал он.

— За то, что снова спас тебе жизнь? — МакВрайс весело рассмеялся.

— Да, именно.

— Ты уверен, что это было услугой?

— Не знаю, — Гэррети замолчал. — Но вот что я тебе скажу: для меня уже ничего не будет прежним. Это дело с ограничением по времени... Даже когда идёшь без предупреждений, между тобой и оградой кладбища всего две минуты. Это совсем немного.

Как по сигналу, раздались выстрелы. Застреленный Идущий издал высокий хриплый вскрик, словно индюк, внезапно схваченный бесшумным фермером. Толпа издала тихий звук: то ли вздох, то ли стон, то ли почти сексуальное выражение удовольствия.

— Совсем нет времени, — согласился МакВрайс.

Они шли. Тени удлинялись. В толпе стали мелькать куртки, словно фокусник вытащил их из цилиндра. Вдруг Гэррети уловил тёплый запах трубочного дыма, который вернул ему скрытое, горько-сладкое воспоминание об отце. Домашняя собака вырвалась из чьих-то рук и выбежала на дорогу — с розовым языком, высунутым из пасти, и пеной на челюстях, волоча за собой красный пластиковый поводок. Она визжала, пьяно гонялась за своим коротким хвостом и была застрелена, когда бросилась на Пирсона; тот горько ругался на солдата, убившего её. Сила удара крупнокалиберной пули отбросила собаку к краю толпы; пёс лежал с потухшими глазами, задыхаясь и дрожа. Никто, казалось, не спешил за ним, но вот маленький мальчик пробрался мимо полиции, вышел на левую полосу дороги и встал там, рыдая. К нему подошёл солдат. Из толпы раздался пронзительный крик матери. На мгновение, охваченный ужасом, Гэррети подумал, что солдат собирается застрелить мальчика, как ту собаку, но тот лишь безразлично оттолкнул ребенка обратно в толпу.

В шесть вечера солнце коснулось горизонта, окрасив западный небосвод в оранжевый цвет. Воздух стал холодным. Люди подняли воротники. Зрители топали ногами и потирали руки.

Колли Паркер высказал свою обычную жалобу на проклятую мейнскую погоду.

«К четверти девятого мы будем в Огасте», — подумал Гэррети. Оттуда до Фрипорта рукой подать. На него навалилась депрессия. А что потом? У тебя будет всего две минуты, чтобы увидеть её... если, конечно, не пропустишь в толпе — не дай Бог. А что после? Сдаться?

Он внезапно понял: ни Джен, ни его матери там всё равно не будет. Только те ребята, с которыми он ходил в школу, жаждущие увидеть самоубийцу-чудака, которого они, сами того не подозревая, вырастили в своей среде. И «Женский комитет помощи». Они там будут. Этот комитет устроил ему чаепитие за два вечера до начала «Прогулки». В те давние времена.

— Давай начнём отставать, — сказал МакВрайс. — Будем двигаться медленно. Встретимся с Бейкером. Войдём в Огасту вместе. Настоящие три мушкетёра. Что скажешь, Гэррети?

— Годится, — ответил Гэррети. Это звучало неплохо.

Они постепенно отставали, в конце концов оставив зловещего на вид Гарольда Куинса во главе шествия. Стало понятно, что они снова оказались в компании своих, когда Эйбрахам, выйдя из сгущающихся сумерек, спросил:

— Наконец-то решили вернуться и навестить бедолаг?

— Боже, он действительно похож на него, — сказал МакВрайс, уставившись на утомлённое лицо Эйбрахама с трёхдневной щетиной. — Особенно в этом свете.

— Восемьдесят семь лет назад, — провозгласил Эйбрахам, и на мгновение показалось, будто в него вселился древний дух. — Наши отцы отправились на этот континент… вот дерьмо. Остальное я забыл. Нам приходилось учить это в восьмом классе на уроках истории, если мы хотели получить пятёрку.

— Лицо отца-основателя и разум осла-сифилитика, — грустно подытожил МакВрайс. — Эйбрахам, как ты вляпался в такую заварушку?

— Пробился благодаря хвастовству, — тут же ответил Эйбрахам. Он собирался продолжить, но его прервали выстрелы. Раздался знакомый глухой звук падения почтового мешка.

— Это был Галлант, — сказал Бейкер, оглянувшись. — Он весь день ходил как зомби.

— Пробился благодаря хвастовству, — задумчиво произнёс Гэррети, а затем рассмеялся.

— Конечно. — Эйбрахам провёл рукой по щеке и почесал глубокую впадину под одним глазом. — Вы знаете, что такое эссе?

Все кивнули. Эссе на тему «Почему вы считаете себя достойным участия в Долгой прогулке?» было стандартной частью экзамена по психологии. Гэррети почувствовал тёплую струйку на правой пятке и задался вопросом, что это: кровь, гной или пот — а может, всё вместе. Боли не было, хотя носок сзади казался изношенным.

— Ну, дело было так, — сказал Эйбрахам, — я не чувствовал себя особенно пригодным для чего-либо. Сдавал экзамен совершенно спонтанно. Я направлялся в кино и просто случайно прошёл мимо спортзала, где проходил тест. Чтобы войти, нужно предъявить разрешение на работу, знаете ли. Просто в тот день оно оказалось у меня с собой. Не будь его при мне, я бы не пошёл домой, только чтобы его забрать. Я бы продолжил свой путь в кино и не оказался бы здесь, умирая в такой весёлой компании.

Они молча обдумали это.

— Я прошёл медосмотр, потом бегло просмотрел прочие вопросы, а в конце папки увидел три пустых страницы: «Пожалуйста, ответьте на этот вопрос как можно объективнее и честнее, используя не более 1500 слов». О, чёрт возьми, — подумал я тогда. — Остальное было вроде бы забавно. Какая-то куча идиотских вопросов.

— Да, как часто у тебя бывает стул? — сухо заметил Бейкер. — Ты когда-нибудь употреблял нюхательный табак?

— Да, да, всякая такая фигня, — согласился Эйбрахам. — Я совсем забыл про этот дурацкий вопрос о нюхательном табаке. Я просто пролетел мимо, неся всякую чушь в лучших традициях, понимаешь? И дошёл до этого эссе о том, почему я считаю себя достойным участия. Ничего в голову не приходило. И тут какой-то ублюдок в армейском пальто проходит мимо и говорит: «Пять минут. Всем закончить». Так что я просто написал: «Я считаю себя достойным участия в Долгой прогулке, потому что я бесполезный сукин сын, и миру было бы лучше без меня, если только я случайно не выиграю и не разбогатею. В таком случае я куплю по Ван Гогу в каждую комнату своего особняка, закажу шестьдесят первоклассных шлюх и никому не буду мешать». Я подумал об этом буквально минуту, а потом добавил в скобках: «Я бы ещё и всем своим шестидесяти первоклассным шлюхам пенсию по старости выписал». Мне показалось, это их действительно взбесит. Так что через месяц — я уже совсем забыл про всю эту историю — мне приходит письмо о том, что я прошёл отбор. Я чуть не обмочил джинсы.

— И ты на это пошёл? — спросил Колли Паркер.

— Да уж, как бы объяснить?.. Дело было в том, что все считали это большой шуткой. Моя девушка хотела сфотографировать письмо и сделать из него футболку в «Щёрт Шэк» — она думала, я разыграл самую масштабную шутку века. Так было со всеми. Мне хлопали по плечу и говорили: «Эй, Эйб, ты реально дёрнул Главного за яйца, а?» Это было так смешно, что я просто не мог остановиться. Я тебе говорю, — сказал Эйбрахам с мрачной улыбкой, — это была просто умора. Все думали, что я буду и дальше стебать Главного до самого конца. Что я, собственно, и делал. А потом одним утром я проснулся и понял: я в деле. Я стал Примом, шестнадцатым в составе, если быть точным. Так что, похоже, это Главный в итоге выкрутил яйца мне.

По рядам Идущих прокатился слабый, быстро сошедший на нет гул, и Гэррети поднял взгляд. Огромный светоотражающий знак над головой сообщал им: ОГАСТА 16 км.

— Можно умереть от смеха, правда? — сказал Колли.

Эйбрахам долго смотрел на Паркера.

— Отец-основатель не в восторге, — произнёс он безжизненно.