«Последнее игровое шоу будет таким — проигравшего участника убивают».
Карибу разочаровал всех — он ничем не отличался от Лаймстоуна. Разве что людей здесь было чуть больше. В остальном это был типичный захолустный городок, чьё существование держалось на целлюлозной фабрике и сфере услуг: разрозненные магазинчики, заправки, единственный торговый центр (где, судя по развешанным повсюду объявлениям, проходила «НАША ЕЖЕГОДНАЯ РАСПРОДАЖА ПО ВЫГОДНЫМ ЦЕНАМ!») да парк с военным мемориалом. Маленький, отчаянно фальшивящий школьный оркестрик сбацал гимн, мешанину из маршей Сузы и, наконец, в подтверждение дурного вкуса, граничащего со злодейством, «Марш в Преторию».
Та же женщина, что когда-то устроила переполох на перекрёстке, объявилась снова. Она всё так же искала своего Перси. На этот раз она прорвала полицейский кордон и выскочила прямо на дорогу, расталкивая толпу мальчишек. Солдаты потянулись к оружию, и на миг показалось, что матери Перси сейчас прилетит билет за вмешательство. Но полицейский успел перехватить её, скрутить и оттащить прочь. Маленький мальчик, сидевший на бочке с надписью «БЕРЕГИТЕ ЧИСТОТУ МЭНА», жевал хот-дог, наблюдая за тем, как мать Перси запихивают в патрульную машину. За всё время пребывания в Карибу это происшествие стало настоящим гвоздём программы.
— Что там после Олдтауна, Рэй? — спросил МакВрайс.
— Я тебе не живая карта, — раздражённо огрызнулся Гэррети. — Сначала Бангор, вроде как. Потом Огаста. А за ней Киттери и граница штата... километрах в пятистах отсюда, по грубой прикидке. Доволен? Больше я всё равно ни хрена не знаю.
Кто-то присвистнул:
— Пятьсот километров!
— Просто невероятно, — уныло пробормотал Харкнесс.
— Вся эта грёбаная затея невероятна, — отозвался МакВрайс. — Любопытно, Главный-то где?
— В Огасте трахается, — предположил Олсон.
Заулыбались все. Гэррети и сам удивился этой странной мысли: всего за десять часов образ Главного сменился с божественного на алчный — он превратился из бога в Маммону.
В строю оставалось девяносто пять человек. Но цифры были не самым страшным. Хуже всего было другое: представить, что билет выдадут Макврайсу, Бейкеру или Харкнессу с его дурацкой мечтой о книжке. С этой мыслью его разум мириться не хотел.
Карибу остался позади; впереди расстилалось пустое, безлюдное шоссе. На перекрёстке с сельской дорогой подвешенный на высоком столбе фонарь рисовал у каждого вступившего в круг света резкую чёрную тень. Где-то вдалеке раздался гудок поезда. Под зыбким лунным светом туман, стелющийся над полями, казался призрачным жемчужным фантомом.
Гэррети выпил воды.
— Предупреждение! Двенадцатому — последнее предупреждение!
Двенадцатым был парень по фамилии Финтер. Он пришёл на Прогулку в футболке с надписью: «Я ездил на поезде на гору Вашингтон». Финтер облизывал губы; поговаривали, что у него сильно затекла нога. Когда десять минут спустя его застрелили, Гэррети даже не среагировал толком. Слишком устал. Проходя мимо Финтера, он опустил глаза и увидел, как что-то блеснуло у того в кулаке. Медальон со Святым Христофором.
— Если я выберусь отсюда, — резко сказал МакВрайс, — знаете, что я буду делать?
— Что? — спросил Бейкер.
— Трахаться, пока член не посинеет. Я ещё никогда в жизни не был так возбуждён, как сейчас, в четверть восьмого первого мая.
— Ты серьёзно? — спросил Гэррети.
— Серьёзно, — заверил МакВрайс. — Я бы даже тебя оприходовал, Рэй, если бы тебе не нужно было побриться.
Гэррети заржал.
— Прекрасный принц — это я, — сказал МакВрайс. Он коснулся рукой шрама на щеке. — Теперь дело за Спящей Красавицей. Я бы разбудил её смачным слюнявым поцелуем, и мы бы вдвоём уехали в закат. Накрайняк, подошёл бы ближайший «Холидей Инн».
— Ушли, — вяло поправил Олсон.
— А?
— Ушли в закат.
— Ну да, точно, ушли, — согласился МакВрайс. — Для настоящей любви нет преград. Ты веришь в настоящую любовь, дружище Хэнк?
— Я верю в хороший перепихон, — ответил Олсон.
Арт Бейкер разразился хохотом.
— Я верю в настоящую любовь, — сказал Гэррети и тут же пожалел, что открыл рот — слишком уж наивно это прозвучало.
— А я нет. Знаешь, почему? — спросил Олсон. Он посмотрел на Гэррети и оскалил зубы в жуткой, хитрой усмешке. — Спроси Финтера. Зака спроси. Они знают.
— Это чертовски неприятный подход, — заявил Пирсон. Он вышел откуда-то из темноты и теперь шагал вместе с ними. Пирсон хромал — не сильно, но заметно.
— Нет, всё не так, — возразил МакВрайс. Спустя мгновение он добавил замогильным голосом: — Никто не любит жмуриков.
— Эдгар Аллан По любил, — заметил Бейкер. — Я в школе доклад по нему готовил, было написано, что он проявлял склонность к корнефи...
— Некрофилии, — уточнил Гэррети.
— Ага, верно.
— Это что? — полюбопытствовал Пирсон.
— Ну, это когда тянет переспать с мёртвой тёткой, — сказал Бейкер. — Или с мёртвым мужиком, если ты женщина.
— Или гомик, — вставил МакВрайс.
— Какого хера мы вообще затеяли этот разговор? — проскрипел Олсон. — Неужели нет темы поинтереснее, чем ебля с покойниками? Это омерзительно, блин.
— Почему бы и нет? — раздался глубокий и печальный голос. Это был Эйбрахам, номер второй. Высокий и неуклюжий, словно собранный из плохо подогнанных друг к другу частей, он шёл, постоянно шаркая. — Я думаю, каждый из нас может остановиться на минуту-другую и поразмыслить о какой угодно разновидности половой жизни в следующей вселенной.
— Я выберу Мэрилин Монро, — решил МакВрайс. — Элеонору Рузвельт оставь себе, Эйб, старина.
Эйбрахам показал ему средний палец. Где-то впереди один из солдат монотонно выкрикнул предупреждение.
— Подождите секунду. Всего одну грёбаную секунду, — медленно произнёс Олсон, словно пытаясь подобрать слова. — Вы все ушли в сторону от темы. Совсем ушли.
— Трансцендентальная природа любви, лекция знаменитого философа и эфиопского мастера кувшинов Генри Олсона, — передразнил МакВрайс. — Автора книги «Персик — не персик, если в нём нет косточки» и других произведений...
— Подождите! — воскликнул Олсон. Его голос пронзил тишину, словно осколок разбитого стекла. — Подождите всего одну чертову секунду! Любовь — это обман! Это пустота! Один большой жирный ноль! Вы поняли?!
Никто не ответил. Гэррети посмотрел вперёд, туда, где тёмные угольные холмы сливались с усыпанным звёздами ночным небом. Ему показалось, что в своде левой стопы возникла первая слабая судорога. «Я хочу сесть», — раздражённо подумал он. «Чёрт возьми, я просто хочу сесть».
— Любовь — это фальшивка! — орал Олсон. — Три великих истины — хорошая жрачка, классная ебля и посрать нормально, и всё! А когда вы станете такими, как Финтер или Зак...
— Заткнись, — раздался скучающий голос. Гэррети понял, что это Стэббинс, но тот, как обычно, не отрывал взгляда от дороги, смещаясь к самому краю пути.
Над головой пролетел самолёт, оставив после себя гул двигателей и перистый след в небе. Он прошёл достаточно низко, чтобы они успели разглядеть габаритные огни, мигающие жёлтым и зелёным. Бейкер снова насвистывал. Глаза Гэррети почти закрылись. Ноги шли сами по себе.
В полудреме мысли потеряли четкость; обрывки воспоминаний лениво перетекали один в другой. Он вспомнил, как мать напевала ему ирландскую колыбельную, когда он был совсем крохой… что-то про ракушки и мидии — живые, живы-ы-ы-е... И её лицо, огромное и прекрасное, словно лицо кинодивы. Желание поцеловать её, любить её вечно. Он думал: вот вырасту — и женюсь на ней.
Затем возник образ Джен: доброе польское лицо и тёмные волосы, ниспадающие почти до пояса. На ней был купальник под коротким пляжным халатом — они ведь собирались на пляж Рид-Бич. Сам Гэррети был в рваных джинсовых шортах и плетёных шлёпках-дзори.
Но Джен исчезла. Её лицо превратилось в лицо Джимми Оуэнса, соседского мальчишки. Рэю было пять, и Джимми — пять. Мать Джимми застукала их в песочнице за его домом, когда они играли в «доктора». У обоих стояк. Так они это называли — «стояк». Мать Джимми позвонила его матери; та приехала, усадила его у себя в спальне и спросила, а каково бы ему было, заставь она его выйти на улицу и пойти по ней совершенно голым? Его тело, ещё не вполне очнувшееся от сна, сжалось от жгучего, унизительного стыда. Тогда он плакал и умолял не выгонять его на улицу... и не говорить об этом папе.
Ему было семь. Он и Джимми Оуэнс заглядывали в пыльное окно офиса «Бёррс Билдинг Материалс», рассматривая календари с обнажёнными женщинами; они понимали, на что смотрят, но не осознавали этого до конца, чувствуя, как по телу разливается стыдливая, возбуждающая боль от чего-то. От чего-то... Там была одна блондинка с лоскутом голубого шёлка, накинутым на бёдра, и они смотрели на неё очень, очень долго. Спорили о том, что может скрываться под тканью. Джимми сказал, что видел свою мать голой. Джимми сказал, что знает. Джимми сказал, что там всё в волосах и... раздвинуто. Рэй не верил Джимми — слишком уж это было отвратительно.
Тем не менее он был уверен: у женщин там, внизу, всё устроено иначе, чем у мужчин. И они провели долгий багряный летний вечер, обсуждая это, отгоняя комаров и наблюдая за импровизированной игрой в бейсбол на стоянке грузовой компании через дорогу от дома Бёрров. В этом полусне он мог почувствовать — действительно почувствовать — твёрдый бордюр под своей задницей.
Год спустя он ударил Джимми Оуэнса стволом своей пневматической винтовки «Дейзи» прямо в рот во время игры в «войнушку», и Джимми пришлось наложить четыре шва на верхнюю губу. Ещё через год они переехали. Он не хотел попадать ему по губе — это был несчастный случай. В этом он был совершенно уверен, хотя к тому времени уже знал: Джимми не врал, потому что и сам видел свою мать голой (он не подсматривал специально — это был несчастный случай). Там, внизу, всё было волосато. Волосато и... раскрыто.
— Тише, это не тигр, милый, это всего лишь твой плюшевый мишка, видишь?.. Ракушки и мидии, живы-ы-ые... Мама любит своего мальчика... Тише... Спи...
— Внимание! Предупреждение сорок седьмому!
— Это тебе, парень. Проснись и пой, — ухмыльнулся ему МакВрайс.
— Скокавремя? — спросил Гэррети, едва ворочая языком.
— Восемь тридцать пять.
— Но я...
— ...дрых очень долго, — закончил за него МакВрайс. — Знакомое дело.
— И впрямь похоже, — отозвался Гэррети.
— Это всё мозг дурачит, — сказал МакВрайс, — старый трюк. Хорошо хоть ноги в этом не участвуют.
«Я пользуюсь „Дайалом“, — промямлил Пирсон, скорчив дурацкую гримасу. — Разве ты не хотел бы, чтобы все так делали?»
Гэррети казалось, что воспоминания подобны линии на земле: чем глубже уходишь в прошлое, тем более размытой и едва различимой она становится. Пока, наконец, не останется ничего, кроме гладкого песка и чёрной бездны небытия, из которой ты вышел. В каком-то смысле воспоминания были похожи на дорогу. Здесь, сейчас, она была настоящей, твёрдой и осязаемой. Но та, прежняя дорога, дорога в девять утра, осталась далеко позади, утратив всякий смысл.
Они прошли уже почти 80,5 км[9]. Ходили слухи, что когда они достигнут отметки в пятьдесят миль, сам Главный приедет на джипе, чтобы взглянуть на них и произнести короткую речь. Гэррети подумал, что это чушь собачья, скорее всего.
Они преодолели длинный крутой подъем, и Гэррети снова захотелось снять куртку. Но он не стал; лишь расстегнул молнию и еще минуту шел задом наперед. Впереди мерцали огни Карибу, и в памяти всплыла жена Лота, которая обернулась и обратилась в соляной столп.
— Предупреждение! Предупреждение номеру сорок семь! Второе предупреждение, сорок семь!
Гэррети потребовалось мгновение, чтобы понять: это ему. Его второе предупреждение за последние десять минут. Страх снова подступил к горлу. Он вспомнил того безымянного мальчика, который погиб, потому что слишком часто сбавлял шаг. Похоже, он и сам делал то же самое.
Он осмотрелся вокруг: МакВрайс, Харкнесс, Бейкер и Олсон — все пялились на него. Олсон выглядел на удивление неплохо; даже темнота не могла скрыть проступившее на его лице выражение пристального внимания. Олсон пережил шестерых. И казалось, он хочет, чтобы Гэррети стал седьмым — просто на удачу. Чтобы тот умер.
— Соплю у меня на морде увидел? — гавкнул на него Гэррети.
— Нет, — взгляд Олсона скользнул в сторону. — Нет, что ты.
Гэррети теперь шёл решительнее, энергично размахивая руками. Было без двадцати девять. Ещё примерно через тринадцать километров, без двадцати одиннадцать, он снова будет свободен. Он чувствовал почти истерическое желание заявить, что выдержит. Мысль о том, что про него пойдут дурные слухи, была невыносима. Они не увидят, как ему выписывают билет... По крайней мере, не сейчас.
Туман у земли стелился по дороге тонкими слоями, точно дым. Силуэты парней проплывали сквозь него тёмными островками, дрейфующими по течению. На пятидесятой миле Прогулки показался маленький закрытый автосервис, перед которым доживала свой век проржавевшая бензоколонка; в тумане её очертания казались ломаными и угрожающими. В телефонной будке ярко светила лампа дневного света. Главный так и не приехал. Вообще никто не пришёл.
Дорога плавно уходила под уклон, но впереди маячил какой-то безумно-жёлтый знак. Гэррети прочитал его прежде, чем до него дошли слухи: «Крутой подъём. Грузовикам понизить передачу».
Послышались тяжёлые вздохи и стоны. Где-то впереди раздался бодрый крик Барковича:
— Давайте, братья! Как насчет соревнования — кто быстрее доберется до вершины?
— Заткнись, урод, — тихо бросил кто-то.
— Забори меня, чувачок! — пронзительно заверещал Баркович. — Давай, подтягивайся сюда!
— Он ломается, — Бейкер.
— Не, он выламывается, — МакВрайс. — Пацаны вроде него располагают пугающим резервом сил для этого.
— Кажется, я не поднимусь на этот холм, — сказал Олсон. — Шесть с половиной километров в час мне не под силу.
Голос его звучал мертвенно-спокойно.
Холм уходил круто вверх; они стояли у самого подножия, а вершина скрывалась в тумане. «Похоже, идти придется целую вечность», — подумал Гэррети.
Они начали подъём.
Гэррети обнаружил, что идти не так уж и тяжело, если смотреть себе под ноги и немного наклоняться вперёд. Если пристально вглядываться в крошечный участок дороги между шагами, создавалось впечатление, будто идешь по ровной поверхности. Самообман мог бы сработать, если бы не жжение в лёгких и раскалённый воздух, обжигающий горло.
В какой-то момент пошли слухи — очевидно, некоторые припасли немного дыхания на этот случай. Говорили, что подъём длиной всего четыреста метров. Потом — что около трёх километров. Поговаривали, будто на этом холме ещё ни один Идущий не получил свой билет. Или же — по старой традиции последних лет — здесь всегда гибнут трое парней. Наконец, слухи поутихли.
— Я не могу, — монотонно бормотал Олсон, — больше не могу.
Он дышал тяжело и прерывисто, как загнанная собака. Но он продолжал идти, и все остальные шли тоже. В тишине слышались лишь хрипы и прерывистое дыхание; к ним примешивались бубнёж Олсона, шуршание сотен ног и скрежет вездехода, тащившегося рядом.
Гэррети почувствовал, как внутри разрастается леденящий страх. Он ведь и вправду мог здесь погибнуть. Облажался, получил два предупреждения... Больше замедляться нельзя. Стоит лишь на мгновение сбавить темп — и прозвучит третье, последнее предупреждение. И тогда...
— Внимание! Предупреждение номеру семьдесят!
— Твой выход, Олсон, — задыхаясь, бросил МакВрайс. — Шевели поршнями! Хочу увидеть, как ты взлетишь на этот холм, точно Фред Астер.
— А тебе-то какое дело? — резко огрызнулся Олсон.
МакВрайс не ответил. Олсон нашёл в себе ещё немного сил и сумел ускориться. Гэррети с мрачным любопытством подумал: а не последние ли это силы? Он также вспомнил о Стэббинсе, который всё отставал от группы. «Ну как ты, Стэббинс? Устал?»
Впереди парень по имени Ларсон, номер шестьдесят, внезапно сел прямо на дорогу. Получил предупреждение. Остальные обходили его, словно воды Красного моря, которые расступались перед сынами Израилевыми.
— Я маленько отдохну, лады? — Ларсон улыбался доверчиво, вид у него был как у контуженного. — Пока не могу дальше идти, сечёте?
Его улыбка стала ещё шире, когда он повернулся к солдату, спрыгнувшему с вездехода с винтовкой в одной руке и стальным хронометром в другой.
— Предупреждение, номер шестьдесят, — объявил солдат. — Второе предупреждение.
— Слушай, я наверстаю, — поспешил успокоить его Ларсон. — Я просто присел отдохнуть. Нельзя же вечно идти. Не всё же время, верно, мужики?
Олсон тихо застонал, проходя мимо, и отшатнулся, когда Ларсон попытался ухватиться за край его брюк.
Гэррети ничего не ответил. Он уставился на свои ноги, стараясь сосредоточиться — до вершины нужно было добраться без третьего предупреждения. Этот чертов холм не мог тянуться вверх вечно. Конечно, не мог.
Впереди раздался громкий хриплый крик, и тут же грянул выстрел.
— Баркович, — хрипло сказал Бейкер. — Это был Баркович, я уверен.
— Неправда, деревенщина! — донеслось из темноты. — Сто процентов неправда!
Того, кого подстрелили сразу после Ларсона, они так и не увидели. Он шёл в авангарде, и его утащили с дороги ещё до того, как они добрались до этого места. Гэррети рискнул поднять взгляд от асфальта и тут же пожалел об этом: вершина холма была видна лишь едва-едва. Им оставалось преодолеть расстояние в одно футбольное поле[10], но казалось, что впереди целая сотня миль. Никто больше не произносил ни слова. Каждый погрузился в свой собственный мир боли и изнеможения. Секунды растягивались в часы.
У подножия холма от главной дороги отходила разбитая грунтовка; там стоял фермер со своей семьёй. Они наблюдали за Идущими: старик с изрезанным морщинами лбом, женщина в громоздком суконном пальто с лицом, словно высеченным топором, и трое подростков, которые выглядели полоумными.
— Ему не хватает только вил, — прохрипел МакВрайс Гэррети, задыхаясь. По лицу его струился пот. — И... Гранта Вуда... чтобы его нарисовать.
Кто-то выкрикнул:
— Здорово, папаша!
Фермер, его жена и дети — никто из них не ответил. «Сыр сам по себе», — совершенно некстати промелькнуло в голове у Гэррети, — «хай-хоу, маслодельня, а сыр-то сам по себе»[11]. Семья не улыбалась. Не хмурилась. Не махала им вслед. Они просто смотрели. Гэррети вспомнил вестерны, которые смотрел в детстве по субботам: герой умирает в пустыне, а над ним кружат стервятники. Когда это семейство осталось позади, Гэррети полегчало. Нужно полагать, фермер и его трое сыновей-полудурков вернутся сюда первого мая следующего года... и послеследующего. Сколько мальчишек погибло у них на глазах? Дюжина? Двое? Гэррети не хотелось даже думать об этом. Он сделал глоток из фляги, прополоскал рот, пытаяясь избавиться от вязкой слюны, и выплюнул всё на дорогу.
Холм тянулся бесконечно. Впереди Толанд потерял сознание; его застрелили сразу после того, как стоявший рядом солдат трижды предупредил его безжизненное тело. Гэррети показалось, что они карабкаются в этот подъем уже не меньше месяца. Да, прошел целый месяц, а может, и больше — и это была лишь осторожная оценка, ведь они идут уже более трех лет. Он коротко хохотнул, сделал еще глоток воды, прополоскал рот и с трудом проглотил. Судороги не было. Но она могла настигнуть его в любой миг. Потому что кто-то окунул его ботинки в жидкий свинец, пока он не смотрел.
Девять человек погибло, и треть из них пришлась именно на этот холм. Главный велел Олсону устроить им ад, и если это ещё не был адом, то очень близко. Довольно близко...
О боже...
Гэррети внезапно почувствовал головокружение; казалось, он вот-вот потеряет сознание. Он замахнулся и больно шлёпнул себя по лицу.
— Ты в порядке? — спросил МакВрайс.
— Кажется, я сейчас упаду.
— Вылей... — последовало резкое, свистящее дыхание, — ...воду из фляги себе на голову.
Гэррети так и сделал. Крещу тебя, Рэймонд Дэвис Гэррети, pax vobiscum[12]. Вода была ледяной. Голова перестала кружиться, а по рубашке текли холодные струи.
— Фляга! Сорок седьмой! — выкрикнул он. Усилие, затраченное на крик, снова вымотало его. Он пожалел, что не подождал еще немного.
К нему рысцой подбежал один из солдат и протянул свежую флягу. Гэррети почувствовал на себе его взгляд — два безжизненных мраморных шарика, сканирующих его с головы до ног.
— Проваливай, — грубо бросил Гэррети, забирая флягу. — Тебе платят за то, чтобы ты в меня стрелял, а не пялился.
Солдат ушёл, не проронив ни слова. Гэррети прибавил шаг.
Они продолжали подъём, билетов больше никто не получал, и вот они оказались на вершине. Было девять часов. Они провели в пути двенадцать часов, но это уже не имело значения. Единственным, что имело значение, был прохладный ветерок, дующий с холма. И пение птиц. И ощущение влажной рубашки на коже. И воспоминания. Всё это имело смысл, и Гэррети цеплялся за эти ощущения с отчаянной ясностью — ведь это было всё, что у него осталось.
— Пит?
— Да.
— Чувак, я рад, что жив.
МакВрайс не ответил. Теперь они спускались. Идти стало легче.
— Я изо всех сил стараюсь остаться в живых, — произнёс Гэррети почти извиняющимся тоном.
Дорога плавно уходила вниз. До Олдтауна и ровной трассы оставалось ещё сто восемьдесят пять километров.
— В этом ведь и вся суть, верно? — наконец спросил МакВрайс. Голос его звучал хрипло и глухо, будто доносился из пыльного подвала.
Тишина затянулась. Бейкер шёл ровным шагом — предупреждений у него пока не было, — засунув руки в карманы и едва заметно кивая в такт ходьбе. Олсон снова начал шептать «Аве Мария...». Его лицо казалось бледным пятном во тьме. Харкнесс ел.
— Гэррети, — позвал МакВрайс.
— Я здесь.
— Ты когда-нибудь видел конец «Долгой прогулки»?
— Нет. А ты?
— Нет, чёрт возьми. Просто подумал... раз ты тут живёшь неподалёку и всё такое...
— Мой отец это ненавидел. Однажды он взял меня на одну из таких прогулок в качестве, как это называется... наглядного урока. Но это был единственный раз.
— Я видел.
Гэррети вздрогнул, услышав этот голос. Это был Стэббинс. Он почти догнал их; голова его всё так же была склонена к груди, а светлые волосы развевались вокруг ушей, словно бледный ореол.
— И как оно прошло? — спросил МакВрайс. Его голос почему-то зазвучал моложе.
— Тебе лучше не знать, — отрезал Стэббинс.
— Я же спросил, разве нет?
Стэббинс промолчал, чем ещё сильнее заинтриговал Гэррети. Он не спешил раскрываться и даже не подавал никаких признаков того, что готов чем-то поделиться. Шёл себе вперёд — без жалоб и не получая предупреждений.
— Ладно, а каково это? — услышал Гэррети собственный голос.
— Я видел финиш четыре года назад, — сказал Стэббинс. — Мне было тринадцать. Он находился где-то в двадцати шести километрах за пределами Нью-Гэмпшира. Туда вывели Национальную гвардию и шестнадцать федеральных отрядов, чтобы усилить полицию штата. Им пришлось это сделать. Люди стояли плотными рядами — по шестьдесят рядов с каждой стороны дороги, на протяжении восьмидесяти километров. Больше двадцати человек были растоптаны насмерть: толпа пыталась идти вместе с участниками Прогулки, лишь бы увидеть её конец. У меня было место в первом ряду. Отец достал его для меня.
- Чем занимается твой отец? — спросил Гэррети.
— Он служит во Взводе, — ответил Стэббинс. — И он всё рассчитал до мелочей. Мне даже не пришлось шевелиться: финиш случился прямо перед моим носом.
— А что произошло? — тихо спросил Олсон.
— Я услышал их приближение ещё до того, как увидел. Мы все слышали. Это была одна сплошная звуковая волна, которая накрывала нас всё сильнее и сильнее. Прошёл целый час, прежде чем они подошли достаточно близко, чтобы их можно было разглядеть. Те двое последних даже не смотрели на толпу. Казалось, они и не знали, что люди там стоят. Они смотрели только на дорогу. Оба ковыляли... Словно их распяли, а потом сняли с креста и заставили идти, а гвозди всё ещё торчали у них из ног.
Теперь Стэббинса слушали все. Ужас окутал их целиком, сковал им языки.
— Толпа ревела, будто они и вправду её воспринимали. Одни выкрикивали имя первого, другие — второго, но на деле всё это сливалось в одно: «Давай-давай! Иди! Иди!» Меня швыряло туда-сюда, словно мешок с фасолью. Прошли они прямо мимо меня. Здоровый такой блондин в расстегнутой рубашке. У него подошва на ботинке отклеилась или разошлась — чёрт разберёт — и она всё время хлопала. А другой шёл совсем без обуви, в одних носках. Точнее, носки остались только на щиколотках. А ниже... ну, он их просто стёр, пока шёл, понимаете? Ноги у него стали багровыми; было видно все лопнувшие сосуды, но, мне кажется, он этого уже даже не чувствовал. Может, он бы потом и попробовал сделать что-нибудь с ногами, я не знаю.... может быть...
— Хватит. Ради Бога, замолчи, — прервал его МакВрайс. Язык его почти не слушался.
— Ты же сам просил, — почти добродушно ответил Стэббинс. — Разве ты не это хотел узнать?
Ответа не последовало. Полугусеничный вездеход тяжело скрипел и грохотал по обочине; где-то впереди прозвучало предупреждение.
— Проиграл тот высокий блондин. Я всё видел. Они были чуть дальше меня. Он взмахнул руками, точно Супермен, но вместо того чтобы взлететь, рухнул лицом вниз. И через тридцать секунд ему выдали билет — он шёл уже с тремя предупреждениями. Оба шли с тремя.
— Толпа радостно взревела. Все орали, все визжали и только потом заметили, что малый, который выиграл, пытается сказать что-то. Тогда все заткнулись. А он упал на колени, ну, знаете, как будто молиться собрался, но вместо этого заплакал. Потом подполз к другому парню и спрятал лицо в его рубашке. И начал говорить что-то, что он там хотел сказать, но мы его не слышали. Он говорил в рубаху тому мёртвому парню. Разговаривал с мёртвым. Затем к нему солдаты подбежали, говорят, что он выиграл Приз, и спрашивают, с чего он хочет начать.
— И что он ответил? — спросил Гэррети. Ему показалось, что этим вопросом он поставил на кон всю свою жизнь.
— Ничего он не ответил, по крайней мере в тот момент, — сказал Стэббинс. — Он говорил с мёртвым парнем. Шептал ему что-то, но мы не слышали...
— А что было потом? — спросил Пирсон.
— Не помню, — отрешённо ответил Стэббинс.
Никто ничего не сказал. Гэррети охватило паническое чувство, будто его заперли в подземной трубе, из которой нет выхода. Впереди раздался третье предупреждение, и мальчик издал хриплый, отчаянный звук, похожий на предсмертный крик вороны. «Боже, только бы не выстрелы, — молил Гэррети. — Я сойду с ума, если услышу выстрелы. Боже, пожалуйста...»
Спустя несколько минут ночную тишину разорвал стальной, смертоносный грохот. На этот раз погиб невысокий мальчик в красно-белой футболке. На миг Гэррети показалось, что матери Перси больше не придётся мучиться от неизвестности, но это был не Перси — какой-то Квентин или Куинси, или как-то так.
Гэррети не сошёл с ума. Он обернулся, желая бросить Стэббинсу несколько гневных слов — спросить его, каково это: обрекать парня на последние минуты жизни с таким ужасом... Но Стэббинс вернулся на своё обычное место, и Гэррети вновь остался один.
Они шли дальше. Все девяносто человек.