«Мама! Мама! Мама! Мама!»

Концентраты выдали в пятый и последний раз. Теперь для их раздачи хватило одного солдата: осталось всего девять участников Прогулки. Некоторые из них смотрели на пояса тупо, словно никогда раньше не видели ничего подобного, позволяя им выскальзывать из рук, точно скользким змеям. Гэррети потребовалось целая вечность, чтобы совершить этот сложный ритуал: застегнуть пояс вокруг талии; от одной лишь мысли о еде в его свёдённом и иссохшем желудке возникало какое-то мерзкое чувство тошноты.

Стэббинс теперь шёл рядом с ним. «Мой ангел-хранитель», — с иронией подумал Гэррети. Увидев, что Гэррети за ним наблюдает, Стэббинс широко улыбнулся и запихнул в рот два крекера, густо намазанных арахисовой пастой. Он ел шумно. Гэррети стало тошно.

— Чётакое? — спросил Стэббинс с набитым липким ртом. — Не вывозишь?

— Тебе-то какая разница?

Стэббинс проглотил еду, но Гэррети показалось, что ему это далось с большим трудом.

— Никакой. Если ты упадёшь в обморок от истощения, мне только в радость.

— Думаю, мы доберёмся до Массачусетса, — слабым голосом произнёс МакВрайс.

Стэббинс кивнул.

— Первая Прогулка за семнадцать лет, которая это сделает. Они с ума сойдут от восторга.

— Откуда ты так много знаешь о Долгой прогулке? — резко спросил Гэррети.

Стэббинс пожал плечами.

— Все есть в архивах. Им нечего стыдиться. Разве не так?

— Что ты сделаешь, если победишь, Стэббинс? — спросил МакВрайс.

Стэббинс рассмеялся. Под дождём его худое, покрытое лёгкой щетиной лицо с глубокими морщинами усталости казалось львиным.

— Как думаете? Куплю себе огромный жёлтый «Кадиллак» с фиолетовой крышей и цветной телевизор с аудиосистемой в каждую комнату дома?

— Я бы ожидал, — сказал МакВрайс, — что ты перечислишь двести—триста тысяч в Общество по усилению жестокого обращения с животными.

— Эйбрахам был похож на овцу, — резко сказал Гэррети. — Как овца, застрявшая в колючей проволоке. Вот что я подумал.

Они прошли под огромным баннером, гласившим, что до границы с Массачусетсом осталось всего 24 километра — на самом деле вдоль шоссе № 1 Нью-Гэмпшира было не так уж и много — узкая полоска земли, разделяющая Мэн и Массачусетс.

— Гэррети, — дружелюбно сказал Стэббинс, — почему бы тебе не заняться сексом со своей матерью?

— Извини, эта кнопка сломалась. Он намеренно вытащил из пояса плитку шоколада и запихнул её в рот целиком. Желудок яростно сжался в узел, но шоколад он проглотил. После короткой напряженной борьбы со своими внутренностями Гэррети понял: еда не выйдет обратно.

— Думаю, я смогу идти еще целый день, если придется, — сказал он небрежно, — и еще два, если понадобится. Смирись с этим, Стэббинс. Завязывай со своей психологической войной. Это не работает. Поешь лучше крекеров с арахисовой пастой.

Стэббинс плотно поджал губы — лишь на мгновение, но Гэррети это заметил. Он задел его за живое. Его захлестнула невероятная волна ликования. Наконец-то он нащупал золотую жилу.

— Давай, Стэббинс, — сказал он. — Расскажи нам, зачем ты здесь. Раз уж скоро мы перестанем быть вместе. Рассказывай. Только между нами тремя, раз уж мы поняли, что ты не Супермен.

Стэббинс открыл рот и поразительной внезапностью выблевал съеденные крекеры с арахисовой пастой — почти целиком, нетронутые желудочным соком. Он пошатнулся, получил предупреждение — всего лишь второе с самого начала прогулки.

Гэррети почувствовал, как в голове тяжелыми ударами запульсировала кровь.

— Давай же, Стэббинс. Желудок ты почистил. Теперь признайся. Расскажи нам.

Лицо Стэббинса стало цвета старой марли, но самообладание к нему вернулось.

— Почему я здесь? Хотите знать?

МакВрайс смотрел на него с любопытством. Рядом никого не было; ближе всех находился Бейкер, который шёл вдоль края толпы, пристально всматриваясь в её безликую массу.

— Почему я здесь или почему я иду? Что именно вы хотите знать?

— Я хочу знать всё, — сказал Гэррети. Это была чистая правда.

— Я кролик, — произнёс Стэббинс. Дождь шёл непрерывно; капли стекали с их носов и висели на мочках ушей, словно серёжки. Впереди босоногий мальчишка — его ступни представляли собой фиолетовое лоскутное одеяло из лопнувших вен — упал на колени; он полз, безумно дёргая головой вверх-вниз, пытался подняться, упал и наконец поднялся. Он рванул вперёд. Это был Пастор, с некоторым изумлением отметил Гэррети. Всё ещё с нами.

— Я кролик, — повторил Стэббинс. — Вы таких видели, Гэррети. Маленьких серых механических кроликов, за которыми гоняются борзые на собачьих бегах. Как бы быстро ни бежали псы, им никогда не догнать кролика. Потому что кролик — это не плоть и кровь, а они — да. Кролик — всего лишь картонная фигурка на палке, прикреплённая к куче шестерёнок и колёс. Раньше в Англии использовали настоящих кроликов, но собаки иногда их ловили. Новый способ надёжнее.

— Он меня обманул.

Бледно-голубые глаза Стэббинса уставились на падающий дождь.

— Может, можно даже сказать... что он меня сотворил. Превратил меня в кролика. Помнишь того из «Алисы в Стране чудес»? Но, возможно, ты прав, Гэррети. Пора перестать быть кроликами, хрюкающими свиньями и овцами — пора стать людьми... даже если мы способны подняться лишь до уровня сутенёров и извращенцев на балконах театров сорок второй улицы. — Глаза Стэббинса стали дикими и ликующими; он посмотрел на Гэррети и МакВрайса, и те отпрянули от этого взгляда. Стэббинс был безумен. В это мгновение в этом не было никаких сомнений. Он был абсолютно невменяем.

Его низкий голос поднялся до проповеднического крика.

— Откуда я знаю так много о «Долгой прогулке»? Я знаю о ней всё! И я должен знать! Главный — мой отец, Гэррети! Он мой отец!

Рев толпы поднялся — бездумный и колоссальный по своей мощи; они могли бы ликовать из-за слов Стэббинса, если бы только смогли их услышать. Но грохнули ружья. Вот чему ликовала толпа. Грохнули винтовки, и Пастор упал замертво.

Гэррети почувствовал, как в животе и мошонке всё засвербило от ужаса.

— О Боже, — выдохнул МакВрайс. — Это правда? — Он провёл языком по потрескавшимся губам.

— Это правда, — почти приветливо сказал Стэббинс. — Я его бастард. Понимаете... я не думал, что он знает. Не думал, что он знает о том, что я его сын. В этом и была моя ошибка. Главный — тот ещё развратный старый сукин сын. Я слышал, у него десятки таких маленьких бастардов. Я хотел обрушить это на него — обрушить на весь мир. Сюрприз-сюрприз! И когда бы я победил, единственной наградой, о которой я бы попросил, было право войти в дом моего отца.

— Но он всё знал? — прошептал МакВрайс.

— Он сделал меня своим кроликом. Маленьким серым кроликом, чтобы остальные псы бежали быстрее... и дальше. И, кажется, это сработало. Мы доберемся до Массачусетса.

— А теперь? — спросил Гэррети.

Стэббинс пожал плечами.

— Оказывается, кролик всё-таки из плоти и крови. Я иду. Я говорю. И полагаю, если это вскоре не закончится, я буду ползти на животе, словно рептилия.

Они прошли под тяжёлой связкой линий электропередач. Несколько человек в альпинистских ботинках цеплялись за опоры над толпой, напоминая гротескных богомолов.

— Который час? — спросил Стэббинс. Его лицо словно расплылось под дождём. Оно стало лицом Олсона, лицом Эйбрахама, лицом Барковича... а затем — ужасающе — собственным лицом Гэррети: безнадёжным и осунувшимся, изрезанным глубокими складками, как лицо гнилого пугала на давно убранном поле.

— Без десяти десять, — ответил МакВрайс. Он усмехнулся — призрачной тенью своей прежней циничной улыбки. — С пятым днём Прогулки вас, лохи.

Стэббинс кивнул.

— Дождь будет идти весь день, Гэррети?

— Да, похоже на то. Очень похоже.

Стэббинс медленно кивнул.

— Я тоже так думаю.

— Ну, давайте уйдём от дождя, — внезапно сказал МакВрайс.

— Согласен. Спасибо.

Они шли дальше, как-то в ногу, хотя каждый из них был навсегда изломан своей собственной болью, тянувшей их в разные стороны.

Когда они пересекли границу Массачусетса, их осталось семеро: Гэррети, Бейкер, МакВрайс, измождённый скелет с ввалившимися глазами по имени Джордж Филдер, Билл Хофф (произносится как «Хафф», — сказал он Гэррети ещё совсем недавно), довольно высокий мускулистый парень по фамилии Рэттиган, который пока не выглядел совсем уж измотанным, и Стэббинс.

Торжественный шум при пересечении границы постепенно остался позади. Дождь продолжал идти — монотонный и непрерывный. Ветер выл и свирепствовал со всей юной, неосознанной жестокостью весны. Он срывал кепки с голов людей в толпе, и те кружились короткими яростными дугами, словно блюдца, на фоне белесого неба.

Совсем недавно — сразу после того, как Стэббинс сделал своё признание — Гэррети испытал странное, лёгкое чувство подъёма. Его ноги будто вспомнили, какими они были когда-то. Ослепляющая боль в спине и шее словно замерла, на мгновение прекратившись. Это было похоже на восхождение по последней отвесной скале: ты выбираешься на вершину, прорываешься сквозь плывущие облака к холодному солнечному свету и бодрящему, скудному воздуху... но дальше двигаться некуда, кроме как вниз, причём на бешеной скорости.

Вездеход был чуть впереди них. Гэррети посмотрел на блондина-солдата, притаившегося под большим брезентовым зонтом на задней платформе. Он попытался выплеснуть всю свою боль, всё это пропитанное дождём несчастье из себя — и передать его человеку Главного. Блондин равнодушно посмотрел на него в ответ.

Гэррети взглянул на Бейкера и увидел, что у того сильно идёт кровь из носа. Кровь расцвечивала его щёки и капала с челюсти.

— Он ведь умрёт, да? — спросил Стэббинс.

— Конечно, — ответил МакВрайс. — Здесь все умирают, разве ты не знал?

Сильный порыв ветра хлёстнул их стеной дождя, и МакВрайс пошатнулся. Он получил предупреждение. Толпа продолжала ликовать, безучастная и неуязвимая. По крайней мере, сегодня было меньше петард. Дождь положил конец этой весёлой херне.

Дорога повела их по крутому повороту с уклоном, и Гэррети почувствовал, как сердце ёкнуло. Он смутно услышал, как Рэттиган пробормотал: «Господи Иисусе!»

Путь пролегал в низине между двумя пологими холмами. Он был похож на расщелину между двумя вздымающимися грудями. Холмы были черны от людей. Казалось, толпа возвышается над ними и окружает их, словно живые стены огромной темной трясины.

Джордж Филдер внезапно ожил. Его голова-череп медленно вращалась то в одну, то в другую сторону на шее, тонкой и прямой, как курительная трубка.

— Они нас сожрут, — пробормотал он. — Они навалятся на нас и сожрут.

— Не думаю, — отрезал Стэббинс. — Никогда не было...

— Они нас сожрут! Сожрут нас! Сожрутсожрутсожрут! — Джордж Филдер закружился в беспорядочном танце, безумно размахивая руками. Его глаза горели ужасом загнанного в мышеловку зверя. Гэррети показалось, что он похож на вконец заглючившую видеоигру.

— Сожрутсожрутсожрут!!!

Он визжал во всю глотку, но Гэррети его едва слышал: волны звука, доносившиеся с холмов, обрушивались на них, словно удары молота. Гэррети даже не услышал выстрелов, когда Филдер получил билет; он слышал только дикий вопль из глотки Толпы. Тело Филдера исполнило нескладную, но странно грациозную румбу в центре дороги: ноги дергались, тело билось, плечи конвульсивно вздрагивали. Затем, видимо, слишком устав, он сел, широко расставив ноги, и так и умер — сидя, прижав подбородок к груди, словно усталый мальчишка, которого во время игры застал песочный человек.

— Гэррети, — позвал Бейкер. — Гэррети, я истекаю кровью.

Холмы остались позади, и теперь Гэррети слышал хоть что-то.

— Да, — ответил он. Ему стоило огромных усилий говорить ровным голосом. Внутри Арта Бейкера случилось кровоизлияние. Из носа хлестала кровь. Его щеки и шея были залиты багрянцем. Воротник рубашки промок насквозь.

— Ведь это не смертельно, правда? — спросил Бейкер. Он плакал от страха. Он знал, что всё плохо.

— Да, не так уж и страшно, — ответил Гэррети.

— Дождь такой тёплый, — сказал Бейкер. — Я знаю, это просто дождь. Это ведь просто дождь, правда, Гэррети?

— Правда, — ответил Гэррети.

— Хотел бы я приложить немного льда, — произнёс Бейкер и пошёл прочь. Гэррети смотрел ему вслед.

Билл Хофф («произносится как „Хафф“») купил билет без четверти одиннадцать, а Рэттиган — в одиннадцать тридцать, сразу после того, как группа высшего пилотажа «Флаинг Дьюсес» пронеслась над головой на шести F-111 цвета электрик. Гэррети ожидал, что Бейкер уйдёт раньше них обоих. Но Бейкер продолжал идти, хотя теперь вся верхняя часть его рубашки была насквозь пропитана яркой влагой.

В голове у Гэррети будто заиграл джаз. Дэйв Брубек, Телониус Монк, Кэннонболл Аддерли — те самые «Запрещенные шумовики», которых все прятали под столом и включали, когда вечеринка становилась слишком шумной и пьяной.

Казалось, его когда-то любили, и он сам когда-то любил. Но теперь остались только джаз и нарастающий барабанный бой в голове; мать была лишь соломой, набитой в пальто, Джен — всего лишь манекеном из универмага. Всё кончено. Даже если он победит, даже если ему удастся пережить МакВрайса, Стэббинса и Бейкера, всё уже кончено. Он никогда не вернётся домой.

Он немножко поплакал. Зрение затуманилось, ноги заплелись, и он упал. Дорога была твёрдой, шокирующе холодной и невероятно успокаивающей. Его дважды предупреждали, прежде чем ему удалось подняться, совершая серию пьяных движений, похожих на движения краба. Он заставил ноги снова работать. Он пукнул — долгий, стерильный дребезг, который не имел ничего общего с обычным человеческим испусканием газов.

Бейкер пьяно болтался зигзагами по дороге туда и обратно. МакВрайс и Стэббинс о чем-то шептались, склонившись друг к другу. Гэррети вдруг понял, очень чётко понял: они замышляют его убить — так же, как когда-то некий Баркович убил безликое число по имени Рэнк.

Он заставил себя идти быстрее и догнал их. Они молча расступились, пропуская его. (Вы ведь перестали говорить обо мне, верно? Но говорили же. Думаете, я не знаю? Думаете, я свихнулся?) — но в этом было и утешение тоже. Он хотел быть с ними, остаться с ними до самой смерти.

Теперь они проходили мимо знака, который под безумным, ошеломлённым взглядом Гэррети словно суммировал всё вопящее безумие, существующее во вселенной, весь идиотский сиплый смех небесных сфер. На знаке было написано: «79 КМ ДО БОСТОНА! УЧАСТНИКИ, ВЫ СПРАВИТЕСЬ!» Он бы зашёлся в истерическом смехе, если бы только мог. Бостон! Само это слово звучало мифически, оно было пропитано невероятностью.

Бейкер снова был рядом.

— Гэррети?

— Что?

— Мы там?

— А?

— Там, мы уже там? Гэррети, прошу тебя.

Глаза Бейкера умоляли. Он был скотобойней, машиной, пропитавшейся сырой кровью.

— Да. Мы там, Арт, — ответил Гэррети. Он понятия не имел, о чём тот спрашивал.

— Я сейчас умру, Гэррети.

— Хорошо.

— Если победишь, сделаешь для меня кое-что? Мне страшно просить кого-то ещё. — Бейкер обвёл широким жестом пустынную дорогу, словно Прогулка всё ещё была полна десятков участников. На леденящее мгновение Гэррети подумал: а что, если они всё ещё здесь, что если здесь бродят призраками, которых Бейкер видит в свой предсмертный час?

— Что угодно.

Бейкер положил руку на плечо Гэррети, и тот зарыдал, не в силах сдержаться. Казалось, его сердце вот-вот вырвется из груди и само прольёт слёзы.

Бейкер произнёс:

— Свинцовый.

— Пройди ещё немного, — сквозь слёзы сказал Гэррети. — Ещё немного, Арт.

— Нет... я не могу.

— Ладно.

— Может, увидимся, дружище, — сказал Бейкер и рассеянно вытер липкую кровь с лица.

Гэррети, плача, опустил голову.

— Не смотри, как они это делают, — попросил Бейкер. — Пообещай мне и это тоже.

Гэррети кивнул, не в силах произнести ни слова.

— Спасибо. Ты был моим другом, Гэррети. — Бейкер попытался улыбнуться. Он слепо вытянул руку, и Гэррети пожал её обеими своими руками.

— В другое время, в другом месте, — сказал Бейкер.

Гэррети закрыл лицо руками; ему пришлось согнуться, чтобы продолжать путь. Рыдания буквально раздирали его, причиняя боль, которая была куда сильнее всего того, что могла нанести Прогулка.

Он надеялся, что не услышит выстрелов. Но услышал.