«Мне всё равно, выиграете вы или проиграете, пока вы выигрываете».

Свет просачивался сквозь белый, приглушённый туманный мир. Гэррети снова шёл один. Он даже не знал, сколько человек погибло за ночь. Пятеро, может быть. У его стоп болела голова. Жуткие мигрени. Каждый раз, когда он переносил на них вес тела, он чувствовал, как они распухают. Ягодицы ныли. Позвоночник горел ледяным огнём. А в ногах пульсировала головная боль; кровь там застаивалась и вызывала отёки, превращая вены в спагетти «аль денте».

И всё же где-то внутри него шевелился червяк азарта: до Фрипорта оставался всего  двадцать один километр. Сейчас они были в Портервилле; сквозь густой туман толпа едва могла их разглядеть, но они ритмично скандировали его имя ещё с самого Льюстона. Это было похоже на пульс гигантского сердца.

«Фрипорт и Джен», — подумал он.

— Гэррети? — Голос был знакомым, но каким-то бесцветным. Это был МакВрайс. Его лицо напоминало покрытый щетиной череп. Глаза лихорадочно блестели. — Доброе утро, — прохрипел МакВрайс. — Мы выжили, чтобы снова сражаться.

— Да. Сколько вчера выбыло, МакВрайс?

— Шесть. — МакВрайс достал из-за пояса банку с беконной пастой и принялся запихивать её в рот пальцами. Его руки сильно дрожали. — Шесть человек после Барковича. — Он убрал банку с осторожностью старика, измученного тремором. — Пирсон получил билет.

— Да?

— Нас осталось немного, Гэррети. Всего двадцать шесть.

— Да, немного. — Идти сквозь туман было всё равно что пробираться сквозь невесомые облака пыли с крыльев ночных бабочек.

— И нас тоже мало. Мушкетеры. Ты, я, Бейкер и Эйбрахам. Колли Паркер. И Стэббинс... если ты хочешь его считать. А почему бы и нет? Какого чёрта не считать? Давай посчитаем Стэббинса, Гэррети. Шесть мушкетеров и двадцать статистов.

— Ты всё ещё думаешь, что я выиграю?

— Здесь всегда так туманно весной?

— Что это значит?

— Нет, я не думаю, что ты выиграешь. Тут дело в Стэббинсе, Рэй. Его ничто не может измотать, он словно из алмаза. Говорят, Вегас ставит на него девять к одному теперь, когда Скрамм выбыл. Боже, он выглядит почти так же, как и в самом начале.

Гэррети кивнул, будто ожидал этого ответа. Он достал тюбик с говяжьим концентратом и принялся его есть. Что бы он только ни отдал за порцию того сырого гамбургера, который когда-то ел МакВрайс...

МакВрайс шмыгнул носом и вытер лицо рукой.

— Тебе не кажется это странным? Оказаться в своих родных краях после всего этого?

Гэррети почувствовал, как червяк азарта снова заворочался внутри него.

— Нет, — ответил он. — Это кажется самым естественным в мире.

Они спускались с длинного холма; МакВрайс взглянул вверх, на белое ничто, где вместо киноэкрана под открытым небом застыл туман.

— Туман усиливается.

— Это не туман, — сказал Гэррети. — Теперь это дождь.

Дождь шел мягко, словно не собирался прекращаться очень долгое время.

— А где Бейкер?

— Где-то там, позади, — ответил МакВрайс.

Без единого слова — в них теперь почти не было нужды — Гэррети начал отставать. Дорога вела их мимо разделительной полосы, мимо ветхого рекреационного центра Портервилла с пятью дорожками для кэндлпин-боулинга, мимо чёрного здания государственных распродаж с огромной вывеской в окне: «МАЙ — МЕСЯЦ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ВАШЕГО ПОЛА».

В тумане Гэррети потерял Бейкера и в итоге пошёл рядом со Стэббинсом. «Твёрдый, словно алмаз», — сказал МакВрайс. Но у этого алмаза проступали мелкие изъяны, подумал он. Теперь они шли вдоль величественной, но мёртвой от токсичных отходов реки Андроскоггин. На другом берегу ткацкая мануфактура Портервилла вздымала свои башни в туман, словно какой-то грязный средневековый замок.

Стэббинс не поднимал глаз, но Гэррети знал: Стэббинс знает о его присутствии. Он молчал, глупо решив во что бы то ни стало заставить Стэббинса произнести первое слово. Дорога снова изогнулась. На мгновение толпа исчезла, когда они пересекали мост через Андроскоггин. Под ними бурлила мутная и солёная вода, покрытая густой желтоватой пеной.

— Ну?

— Прибереги дыхание, — сказал Гэррети. — Оно тебе ещё понадобится.

Они дошли до конца моста, и толпа снова была с ними, когда они повернули налево и начали подъём на холм Брикьярд. Он был длинным, крутым и наклонным. Река уходила вниз, слева от них, а справа возвышался почти вертикальный склон. Зрители цеплялись за деревья, кусты, друг за друга и скандировали имя Гэррети. Когда-то он встречался с девушкой, которая жила на Брикьярд-хилл — её звали Кэролайн. Теперь она была замужем. У неё был ребёнок. Возможно, она бы ему дала, но он был молод и довольно глуп.

Спереди донеслось едва слышное сквозь толпу прерывистое, хриплое «Чёрт возьми!» от Паркера. Ноги Гэррети задрожали, готовые вот-вот превратиться в желе, но это был последний большой подъём перед Фрипортом. После него будет уже всё равно. Если суждено отправиться в ад — значит, в ад. Наконец они выбрались на вершину (у Кэролайн была отличная грудь, она часто носила кашемировые свитера), и Стэббинс, лишь слегка запыхавшись, повторил:

— Ну?

Грянул залп. Мальчик по имени Чарли Филд выбыл из Прогулки.

— Да так... — ответил Гэррети. — Я искал Бейкера, а наткнулся на тебя. МакВрайс думает, что ты выиграешь.

— МакВрайс — идиот, — небрежно бросил Стэббинс. — Ты правда думаешь, что увидишь свою девчонку, Гэррети? Среди всей этой толпы?

— Она будет в первом ряду, — сказал Гэррети. — У неё есть пропуск.

— Копы будут слишком заняты тем, что сдерживают людей, чтобы пропустить её вперёд.

— Это неправда, — резко ответил Гэррети. Стэббинс озвучил его собственный глубоко запрятанный страх. — Зачем ты такое говоришь?

— Тебе ведь на самом деле хочется увидеть маму.

Гэррети резко отпрянул.

— Что?!

— Разве ты не собирался жениться на ней, когда вырастешь, Гэррети? Ведь именно этого хочет большинство мальчиков.

— Ты псих!

— А разве нет?

— Да!

— И с чего ты взял, что заслуживаешь победы, Гэррети? У тебя интеллект второго сорта, телосложение второго сорта и, вероятно, либидо тоже второго сорта. Знаешь, Гэррети, я бы поставил свою собаку и всё своё состояние на то, что ты даже не трахнул свою девчонку.

— Заткни свой грёбаный рот!

— Девственник, да? А может, ещё и с лёгким налётом лаванды, голубоватый такой? Не бойся. Ты можешь поговорить с папочкой Стэббинсом.

— Я переживу тебя, даже если мне придётся идти до самой Вирджинии, грязная ты сволочь! — Гэррети дрожал от ярости. Он не помнил, чтобы в жизни злился так сильно.

— Всё в порядке, — успокаивающе произнёс Стэббинс. — Я понимаю.

— Мамкоёб! Ты!..

— О, а вот это интересное слово. Почему ты его использовал?

На мгновение Гэррети показалось, что он то ли набросится на Стэббинса, то ли упадёт в обморок от ярости, но он не сделал ни того, ни другого.

— Я тебе говорю: если мне придётся идти до самой Вирджинии, — повторил он. — Если мне придётся проделать весь этот путь до Вирджинии.

Стэббинс привстал на цыпочках и сонно ухмыльнулся.

— А я чувствую, что мог бы дойти хоть до самой Флориды, Гэррети.

Гэррети рванул прочь от него, высматривая Бейкера; он чувствовал, как гнев и ярость сменяются пульсирующим стыдом. Он полагал, что Стэббинс считает его лёгкой добычей. И, наверное, так и было.

Бейкер шёл рядом с каким-то парнем, которого Гэррети не знал: голова опущена, губы едва заметно шевелятся.

— Эй, Бейкер, — позвал Гэррети.

Бейкер вздрогнул и отряхнулся всем телом, словно собака.

— Гэррети, — сказал он. — Это ты.

— Да, я.

— Мне снился сон... ужасно реалистичный. Который час?

Гэррети сверился с часами. — Без двадцати семь.

— Как думаешь, дождь будет идти весь день?

— Я... ох! — Гэррети качнулся вперёд, на мгновение потеряв равновесие. — Проклятый каблук отвалился, — выдохнул он.

— Выброси оба ботинка, — посоветовал Бейкер. — Гвозди скоро начнут протыкать подошву. Да и сил тратишь больше, чтобы держать равновесие.

Гэррети сбросил один ботинок, и тот кувырком полетел почти к самому краю толпы, где приземлился, словно маленький хромой щенок. Руки толпы жадно потянулись к нему. Кто-то схватил его, кто-то его тут же вырвал — началась яростная, неистовая борьба за добычу. Второй ботинок сбросить не получалось: нога внутри распухла и намертво в нём застряла. Он опустился на колени, получил предупреждение; развязал шнурки и снял его. Он подумывал бросить и второй ботинок толпе, но вместо этого просто оставил его лежать на дороге. Внезапно его захлестнула огромная, иррациональная волна отчаяния, и он подумал: «Я потерял свои ботинки. Я потерял свои ботинки».

Асфальт обжёг ступни холодом. Рваные остатки носков быстро промокли. Обе ноги выглядели странно, какими-то бесформенно-опухшими. Гэррети почувствовал, как отчаяние сменяется жалостью к собственным ногам. Он быстро догнал Бейкера, который тоже шёл босиком.

— Я всё, я на пределе, — просто сказал Бейкер.

— Мы все на пределе.

— Я вспоминаю все те хорошие вещи, что со мной случались. Вот первый раз, когда я повёл девчонку на танцы... там был один здоровенный пьянчуга, который всё пытался вклиниться, так что я вывел его на улицу и всыпал ему по первое число. Мне это удалось только потому, что он был совсем пьян. А девчонка смотрела на меня так, будто я — лучшее изобретение человечества со времён двигателя внутреннего сгорания. Мой первый велик. Первый раз, когда я прочитал «Женщину в белом» Уилки Коллинза... это моя любимая книга, Гэррети, если тебя когда-нибудь спросят. Как сидишь себе полусонный у какой-нибудь лужи с удочкой и ловишь раков тысячами. Или валяешься во дворе, накрывшись комиксом про Попая. Я думаю об этом, Гэррети. Совсем недавно начал. Будто я старый и совсем маразматик.

Ранний утренний дождь серебрил всё вокруг. Даже толпа казалась тише, замкнутее. Снова стали различимы лица — расплывчатые, словно за залитыми дождём оконными стёклами. Бледные, темноглазые, с угрюмыми выражениями под промокшими шляпами, зонтами и импровизированными навесами из газет. Гэррети почувствовал глубокую боль внутри; казалось, было бы лучше, если бы он мог закричать, но не мог — так же, как не мог утешить Бейкера и сказать ему, что умирать — это нормально. Может, и нормально, а может, и нет.

— Надеюсь, там не будет темно, — сказал Бейкер. — Это всё, на что я надеюсь. Если там есть... какое-то «после», надеюсь, оно не тёмное. И ещё надеюсь, что ты сможешь помнить. Я бы не хотел вечно бродить в темноте, не зная, кто я такой и что здесь делаю, или даже не подозревая, что когда-то у меня было всё иначе.

Гэррети начал было говорить, но выстрелы заставили его замолчать. Смерть снова стала привычным делом. Пауза, которую так точно предсказал Паркер, почти подошла к концу. Губы Бейкера исказились в гримасе.

— Вот этого я и боюсь больше всего. Этого звука. Зачем мы это сделали, Гэррети? Мы, должно быть, сошли с ума.

— Не думаю, что на то была хоть какая-то веская причина.

— Мы всего лишь мыши в капкане.

Прогулка продолжалась. Шёл дождь. Они шли мимо мест, которые Гэррети знал: обветшалые лачуги, где никто не жил; заброшенная однокомнатная школа, которую заменило новое здание «Консолидейтед»; курятники; старые грузовики на подставках; свежевспаханные поля. Казалось, он помнит каждое поле, каждый дом. Теперь его покалывало от азарта. Дорога словно неслась под ногами. Ноги будто обрели новую, ложную прыткость. Но, возможно, Стэббинс был прав — возможно, её там не будет. Это нужно было принять и подготовиться к этому, по крайней мере.

По тающим рядам прошёл слух, что где-то впереди один парень уверен: у него аппендицит.

Раньше Гэррети бы изумился этому, но сейчас он не мог думать ни о чём, кроме Джен и Фрипорта. Стрелки его часов неслись с какой-то дьявольской скоростью. Оставалось всего восемь километров. Они уже пересекли границу Фрипорта. Где-то впереди Джен и её мать уже стояли у рынка «Вольный обмен Вулмана», как они и договаривались.

Небо немного посветлело, но оставалось затянутым тучами. Дождь превратился в навязчивую морось. Дорога теперь напоминала тёмное зеркало — чёрный лёд, в котором Гэррети почти видел искаженное отражение собственного лица. Он провел рукой по лбу. Кожа была горячей, будто у него лихорадка. Джен, о Джен. Ты должна знать, что я...

Мальчик, у которого заболело в боку, был под номером пятьдесят девять — Клингерман. Он начал кричать. Его крики быстро стали монотонными. Гэррети вспомнил другого мальчика из той единственной Прогулки, которую он видел — тоже во Фрипорте, — который так же монотонно твердил: «Не могу. Не могу. Не могу».

«Клингерман, — подумал он, — завали хлеборезку».

Но Клингерман продолжал идти и продолжал кричать, прижимая руки к больному боку, а стрелки часов Гэррети всё так же неслись вперёд. Было восемь пятнадцать. Ты ведь будешь там, Джен? Да. Хорошо. Я уже сам не понимаю, что ты имеешь в виду, но я знаю, что я ещё жив и мне нужно, чтобы ты была там... просто подай мне какой-нибудь знак. Просто будь там. Будь там.

Восемь тридцать.

— Мы уже подходим к этому грёбаному городу, Гэррети? — проорал Паркер.

— А тебе-то что? — съязнил МакВрайс. — Тебя там девчонка не ждёт.

— У меня девчонки повсюду, тупица, — огрызнулся Паркер. — Стоит им только взглянуть на это лицо, как они сразу заливают свои шёлка.

Лицо, о котором он говорил, теперь было измождённым и осунувшимся — тенью прежнего.

Восемь сорок пять.

— Потише, парень, — сказал МакВрайс, когда Гэррети догнал его и попытался обойти. — Оставь немного сил на вечер.

— Не могу. Стэббинс сказал, что её там не будет. Что им не хватит людей, чтобы пропустить её вперёд. Я должен узнать. Я должен...

— Я просто говорю: расслабься. Стэббинс бы и собственную мать заставил выпить коктейль из «Лизола», если бы это помогло ему выиграть. Не слушай его. Она будет там. По крайней мере, это отличный пиар.

— Но...

— Никаких «но», Рэй. Притормози и живи.

— Да засунь ты себе свои грёбаные банальности! — выкрикнул Гэррети. Он облизнул губы и прижал дрожащую руку к лицу. — Я... прости. Это было лишним. Стэббинс ещё сказал, что на самом деле я хочу увидеть только маму.

— Разве ты не хочешь её видеть?

— Конечно, хочу! Что, чёрт возьми, ты думаешь, я... нет... да... я не знаю. У меня когда-то был друг. И мы с ним... мы... мы разделись... а она... она...

— Гэррети, — сказал МакВрайс и коснулся его плеча. Клингерман теперь орал вовсю. Кто-то в первых рядах спросил его, не нужна ли ему шипучая таблетка от изжоги. Эта шуточка вызвала общий смех. — Ты разваливаешься на части, Гэррети. Успокойся. Не сорвись.

— Отвяжись от меня! — закричал Гэррети. Он прижал кулак к губам и с силой впился в него зубами. Спустя секунду он выдавил: «Просто оставь меня в покое».

— Ладно. Хорошо.

МакВрайс зашагал прочь. Гэррети хотел окликнуть его, но не смог.

Затем, в четвертый раз, наступило девять утра. Они повернули налево, и когда перешли мост 295-й трассы, входя в город Фрипорт, в их группе осталось уже меньше двадцати четырех человек. Впереди показалось кафе «Дейри Джой» — место, где он с Джен иногда останавливались после кино. Идущие свернули вправо и вышли на шоссе США №1 — ту самую «большую магистраль», как её кто-то называл. Большая или маленькая, это была их последняя магистраль. Стрелки часов Гэррети словно выскакивали ему навстречу. Центр города был прямо перед ними. Справа виднелся рынок «Вольный обмен Вулмана». Его было почти видно — приземистое и уродливое здание, скрывающееся за фальшивым фасадом. Снова начал падать серпантин. От дождя он стал мокрым, липким и безжизненным. Толпа разрасталась. Кто-то включил городскую пожарную сирену, и её вой смешался с воплями Клингермана. Клингерман и пожарная сирена Фрипорта пели кошмарный дуэт.

Напряжение наполнило вены Гэррети, будто их набили медной проволокой. Он слышал стук своего сердца: то где-то в животе, то в горле, то прямо между глаз. Сто восемьдесят метров. Толпа снова скандировала его имя (РЭЙ-РЭЙ-ЖМИ-ДО-КОНЦА!), но он пока не видел в толпе ни одного знакомого лица.

Он сместился вправо, пока цепкие руки Толпы не оказались в считанных дюймах от него — одна длинная мускулистая рука даже дёрнула ткань его рубашки, и он отпрянул, будто его чуть не затянуло в молотилку, — а солдаты уже держали его на мушке, готовые открыть огонь, если он попытается раствориться в этом людском потоке. Осталось всего метров девяносто. Он видел большую коричневую вывеску «Вулмана», но ни матери, ни Джен не было видно. Боже, о Боже, Стэббинс был прав... и даже если они здесь, как он сможет разглядеть их в этой колышущейся, цепкой массе?

Дрожащий стон вырвался из него, словно выплюнутый кусок плоти. Он споткнулся и едва не упал: ноги стали совсем ватными. Стэббинс был прав. Ему хотелось остановиться прямо сейчас. Разочарование, чувство потери были настолько ошеломляющими, что внутри стало пусто. В чём смысл? Какой теперь во всём этом смысл?

Вой сирены, крики Толпы, визг Клингермана, дождь и его собственная маленькая измученная душа, что металась в голове, слепо ударяясь о её стенки.

«Я не могу идти дальше. Не могу, не могу, не могу». Но ноги продолжали шагать. «Где я? Джен? Джен?.. ДЖЕН!»

Он увидел её. Она махала голубым шёлковым шарфом, который он подарил ей на день рождения; дождь мерцал в её волосах, словно драгоценные камни. Рядом была мать в простом чёрном пальто. Толпа теснила их, беспрестанно раскачивая взад-вперёд. Из-за плеча Джен высунулся идиотский нос телевизионной камеры.

Где-то внутри него словно лопнула огромная рана. Инфекция вырвалась из него зелёным потоком. Он бросился вперёд — неуклюжей, шаркающей походкой. Рваные носки хлопали по его распухшим ступням.

— Джен! Джен!

Он слышал свои мысли, но не чувствовал слов во рту. Телекамера азартно следила за ним. Гул был оглушительным. Он видел, как її губы произносят его имя, и он должен был до неё добраться, должен...

Но чья-то рука резко остановила его. Это был МакВрайс. Солдат, безликий голос из мегафона, выносил им обоим первое предупреждение.

— Не в толпу! — кричал МакВрайс прямо Гэррети в ухо. Острый, как скальпель, укол боли вонзился в голову Гэррети.

— Отпусти меня!

— Я не дам тебе убить себя!

— Отпусти меня, чёрт возьми!

— Ты что, хочешь подохнуть у неё на руках? Этого ты хочешь?!

Время утекало сквозь пальцы. Она плакала. Он видел слёзы на её щеках. Гэррети вырвался из хватки МакВрайса. Он снова бросился к ней. Внутри него поднимались тяжёлые, яростные рыдания. Он хотел спать. Он найдет этот сон в её объятиях. Он любил её.

«Рэй, я люблю тебя».

Он читал эти слова на её губах.

МакВрайс всё еще был рядом. Телекамера сверлила его взглядом сверху вниз. Теперь боковым зрением он видел своих одноклассников: они разворачивали огромный баннер, и на нём было его собственное лицо — фото из выпускного альбома, раздутое до размеров Годзиллы; оттуда он сам ухмылялся сверху нынешнему себе — рыдающему, из всех сил стремящемуся к Джен.

— Второе предупреждение! — взревел мегафон, словно голос Божий.

Джен...

Она тянула к нему руки. Их пальцы соприкоснулись. Её прохладная ладонь. Её слёзы...

Мать. Её руки, тянущиеся к нему...

Он схватил их. В одной руке он сжимал руку Джен, в другой — руку матери. Он коснулся их. Всё кончено.

Всё было кончено, пока рука МакВрайса снова не обхватила его плечо — жестокий МакВрайс.

— Отпусти меня! Отпусти!

— Мужик, да ты её просто ненавидишь! — орал МакВрайс ему в ухо. — Чего ты хочешь? Сдохнуть с мыслью, что они обе будут вонять твоей кровью? Этого ты хочешь?! Ради всего святого, давай же!

Он сопротивлялся, но МакВрайс был силён. А может, МакВрайс даже был прав. Гэррети взглянул на Джен — её глаза были расширены от ужаса. Мать делала предостерегающие жесты, словно прогоняла его. И на губах Джен он прочитал слова, подобные проклятию: «Иди! Иди дальше!»

«Конечно, я должен идти дальше», — тупо подумал он. «Я — Гордость Мэна». И в это мгновение он возненавидел Джен, хотя на самом деле он лишь хотел поймать её и свою мать в ту западню, которую себе приготовил.

Третье предупреждение пронеслось над ними раскатом грома; толпа немного притихла и замерла в ожидании, глядя на них влажными от слёз глазами. Теперь на лицах Джен и его матери читалась паника. Мать закрыла лицо руками, и Гэррети вспомнил руки Барковича, взметнувшиеся к шее — те испуганные голуби... вырывающие себе горло.

— Если уж собрался сдохнуть, делай это за следующим поворотом, пидор, блядь! — крикнул МакВрайс.

Гэррети начал всхлипывать. МакВрайс снова победил его. МакВрайс был слишком силён.

— Ладно, — пробормотал он, не зная, слышит ли его МакВрайс. Он пошёл вперёд. — Ладно, ладно, просто отпусти меня, пока ты мне ключицу не сломал. — Он всхлипывал, икал и вытирал нос.

МакВрайс настороженно отпустил его, готовый схватить в любой момент.

Почти машинально Гэррети обернулся назад, но они уже снова потерялись в толпе. Он думал, что никогда не забудет этот взгляд, полный паники, это чувство доверия и уверенности, которое было так жестоко растоптано. Ему не удалось разглядеть ничего, кроме мимолётного мелькания голубого шёлкового шарфа.

Он развернулся и снова пошёл вперёд, не глядя на МакВрайса; его спотыкающиеся, предательские ноги сами несли его дальше, и они вышли из города.