«Знаете, почему меня зовут Графом? Потому что я графики люблю! А-ха-ха-ха!»

Заката на второй день Прогулки они так и не увидели. Где-то в половине пятого ливень сменился лёгкой, пронизывающей морозом моросью. Так продолжалось до восьми вечера. Потом облака стали редеть, становясь молочно-белого цвета, и сквозь них проглянули холодно поблескивающие звёзды.

Гэррети потуже запахнул на себе мокрую одежку — сегодня, чтобы определить направление ветра, синоптик не понадобится. Капризная весна вытащила из-под них то уютное тепло, которое сопровождало их до сих пор, словно старый коврик.

Может, теплее станет там, где толпы? Тепловое излучение или что-нибудь вроде того. Всё больше зрителей выстраивалось вдоль дороги. Они сбивались в кучки — так теплее, но вели себя сдержанно. Смотрели, как Идущие проходят мимо, и шли домой или торопились на следующее удобное для наблюдения место. Если собравшиеся и хотели крови, то получили совсем немного: после Йенсена они потеряли всего двоих — совсем молоденьких ребят, которые умерли, будучи уже без сознания. Осталась ровно половина. Нет... на самом деле меньше половины. С пятидесятью покончено, сорок девять в пути.

Гэррети шагал в одиночестве. Он слишком замёрз, чтобы заснуть. Губы пришлось крепко сжать, чтобы не дрожали. Олсон по-прежнему плелся позади; осторожные предположения крутились вокруг того, что Олсон станет «пополамом», пятидесятым, получившим билет. Но не вышло. Эта высокая честь выпала Роджеру Финаму, номеру 13. Несчастливый старина тринадцатый. Гэррети начал подумывать о том, что Олсон сможет идти бесконечно. Пока не умрёт с голоду. Он сам себя спрятал в месте, недоступном для боли. Если Олсон выиграет, в этом будет своего рода поэтическая справедливость. Гэррети представил себе заголовки: «Долгую Прогулку выиграл мертвец!»

Пальцы ног Гэррети онемели. Он попытался нащупать остатки разодранной подкладки ботинок, но ничего не почувствовал. Пальцы уже не болели. Теперь ныла середина ступни. Резкая, оглушающая боль пронзала икры при каждом шаге.

Это заставило его вспомнить сказку, которую мама читала ему в детстве — о русалочке, мечтавшей стать женщиной. Только хвост ей мешал, и добрая фея (или кто там был) сказала: если тебе это позарез нужно — ноги появятся. Но каждый шаг по суше будет словно на острие ножа. Зато у тебя будут ноги, раз уж тебе так хочется. Русалочка ответила: «Ага, нормально», и с этого началась Долгая Прогулка. В общем...

— Предупреждение! Предупреждение, 47!

— Слышу я, — раздражённо гавкнул Гэррети и ускорил шаг.

Леса редели. Впереди ждала северная часть штата. Они прошли через пару тихих городков, рассеченных дорогой. Обочины были усеяны людьми-тенями; свет уличных фонарей едва пробивался сквозь морось. Никто особо не шумел — должно быть, слишком холодно. Слишком холодно и слишком темно, и, Господи Иисусе, теперь ещё и лишнее предупреждение... если это не полное говнище, то я вообще не знаю, что тогда.

Шаги снова замедлились, и он заставил себя прибавить ходу. Где-то далеко впереди что-то крикнул Баркович, сопроводив слова коротким залпом своего неприятного смеха. Слышался отчётливый ответ МакВрайса: «Заткнись, убийца». Баркович послал МакВрайса в ад и теперь, похоже, был крайне раздосадован ситуацией. Гэррети грустно хмыкнул в темноту.

Теперь он шёл почти в хвосте колонны и против воли выискивал глазами Стэббинса. Что-то в нем гипнотизировало — но что именно, Гэррети сообразить не мог. Сейчас это уже не имело смысла. Никакого толку от этих мыслей — просто ещё одно полное говнище.

Далеко впереди, в темноте, вспыхнула огромная стрела-указатель. Она сияла, словно мистическое чудовище. Внезапно грянул марш духового оркестра — судя по звуку, довольно большого. Шум становился всё громче. Воздух заполнили кружащиеся частицы, и на один безумный миг Гэррети показалось, что пошёл снег. Но это был не снег. Это было конфетти.

Здесь же они меняли маршрут. Старая дорога и новая пересекались под прямым углом; указатель главной магистрали Мэна сообщал, что до Олдтауна осталось около двадцати пяти километров. Гэррети ощутил робкое возбуждение, может быть, даже гордость: он знал маршрут после Олдтауна, мог бы начертить его на своей ладони.

— Может, у тебя появится преимущество. Я, конечно, не особо в это верю, но... может быть.

Гэррети аж подпрыгнул. Казалось, Стэббинс залез к нему в голову и вытащил мысль прямо оттуда.

— Чего?

— Это твоя территория, верно?

— Здесь — нет. Я никогда не был севернее Гринбуша, разве что когда мы ехали к старту. И то, не по этой дороге.

Медные духовые остались позади; звуки туб и кларнетов мягко вели их сквозь сырую ночь.

— Но ведь мы пройдем через твой родной город?

— Нет, но недалеко.

Стэббинс что-то промычал. Гэррети посмотрел вниз и с удивлением заметил, что Стэббинс сменил теннисные туфли на мягкие мокасины. Туфли он засунул за пазуху.

— Берегу теннисные туфли, — сказал Стэббинс. — На всякий случай. Хотя, наверное, закончу в мокасах.

— О.

Они прошли мимо радиовышки — скелета, возвышающегося над пустым полем. Красный сигнал на её вершине пульсировал ритмично, как сердцебиение.

— Думаешь о том, как увидишь своих любимых?

— Ага, думаю, — признался Гэррети.

— А что будет после того, как ты их увидишь?

— А что будет? — пожал плечами Гэррети. — Скорее всего, пойду дальше по дороге. Пока вы все не станете настолько деликатны, чтобы получить по билету.

— О, я так не думаю, — сказал Стэббинс с отрешённой улыбкой. — Ты уверен, что не сойдёшь? После того как увидишь их?

— Чувак, я ни в чём не уверен, — ответил Гэррети. — Я мало что понимал в самом начале, а сейчас знаю ещё меньше.

— Думаешь, у тебя есть шанс?

— И этого я тоже не знаю. Я даже не понимаю, зачем пытаюсь с тобой говорить. Это всё равно что разговаривать с дымом.

Далеко впереди в ночи завыли и захлебнулись полицейские сирены.

— Кто-то прорвался на дорогу там, где меньше патрулей. Местные начинают нервничать, Гэррети. Только подумай обо всех тех людях, что впереди усердно освобождают тебе трассу.

— И тебе тоже.

— Мне тоже, — согласился Стэббинс и замолчал надолго. Воротник его рубашки с бессмысленным упорством хлопал по шее.

— Удивительно, как разум управляет телом, — сказал он наконец. Поразительно, что он берёт верх и диктует плоти свою волю. Обычная домохозяйка за день проходит километров двадцать пять: холодильник, гладильная доска, веревка для сушки белья. В конце дня ей хочется дать ногам отдых, но она ещё не измучена. Коммивояжер за день преодолевает тридцать километров. Студент-спортсмен во время разминки делает по сорок — сорок пять... И всё это за один день: утром встал с кровати, вечером лёг.

— Ага.

— Но предположим, мы скажем этой домохозяйке: «До ужина ты должна отшагать двадцать пять километров».

Гэррети покивал:

— Она будет замученной, а не усталой.

Стэббинс промолчал. У Гэррети появилось странное чувство, будто Стэббинс в нём разочаровался.

— Ну... и что она?

— Ты не думаешь, что она постарается пройти дистанцию с утра пораньше, чтобы потом скинуть обувь и после обеда смотреть мыльную оперу по телику? Мне так кажется. Гэррети, ты устал?

— Да, — коротко ответил Гэррети. — Я устал.

— Измотан?

— Похоже.

— Нет, ты пока толком не измотан, — он указал пальцем на Олсона. — Вот он — на грани. Почти на другой стороне.

Гэррети зачарованно уставился на Олсона, словно тот мог свалиться от слов Стэббинса.

— А что движет тобой?

— Спроси своего хвастливого приятеля, Арта Бейкера. Мул не любит пахать, но он любит морковку. Так что держи морковку у него перед глазами. Мул без морковки скоро сдастся. А мул, у которого морковка перед глазами, устанет, но будет долго тянуть лямку. Понял?

— Нет.

Стэббинс снова улыбнулся.

— Поймёшь. Посмотри на Олсона. Он уже не хочет морковки. Не хочет, хотя пока и не знает об этом. Посмотри на Олсона, Гэррети. Ты мог бы у него поучиться.

Гэррети пристально посмотрел на Стэббинса, прикидывая, насколько серьёзно тот говорит. Стэббинс громко засмеялся. Его смех был искренним и весёлым — удивительный звук, заставивший Идущих обернуться.

— Давай. Иди, поговори с ним, Гэррети. А если он не захочет разговаривать, подойди поближе и хорошенько посмотри. Учиться никогда не поздно.

Гэррети сглотнул:

— Очень важный урок, говоришь?

Стэббинс оборвал смех и крепко схватил Гэррети за запястье.

— Может быть, самый важный урок, который ты когда-либо получал. Тайна жизни после смерти. Упрости это уравнение, Гэррети, и ты сможешь позволить себе умереть. Сможешь забить на свою жизнь, как пьяница во время кутежа.

Стэббинс отпустил его руку. Гэррети начал медленно массировать запястье. Похоже, Стэббинс снова его игнорирует. Взволнованный, Гэррети оставил его и двинулся к Олсону.

Гэррети показалось, что его притягивает к Олсону невидимая нить; около Олсона он оказался с правого бока и немного позади. Гэррети попытался как следует рассмотреть лицо Олсона.

Однажды, давным-давно, он провёл долгую бессонную ночь — его испугал фильм с... кем? Кажется, с Робертом Митчемом в главной роли — тот играл сурового священника секты Возрождения Юга, одновременно являющегося маньяком-убийцей. Теперь Олсон стал немного на него похож очертаниями. По мере исхудания Олсон, казалось, стал удлиняться. От обезвоживания кожа начала собираться в складки. Глаза провалились в глубокие глазницы. Волосы, хаотично парящие над черепом, напоминали кукурузные метёлки, колеблемые ветром.

Теперь он на самом деле всего лишь робот, автомат. Может, там, внутри, спрятался Олсон? Нет, его больше нет. Это уж наверняка — Олсон, сидевший на траве, шутивший и рассказывавший про парня, который получил билет, застыв на старте, — исчез. Вместо него теперь глиняный голем.

— Олсон, — прошептал Гэррети.

Олсон шёл. Шёл дом с привидениями, шёл, подволакивая ноги. Олсон обгадился. Олсон вонял.

— Олсон, говорить можешь?

Олсон тащился вперёд. С лицом, превратившимся в темноту, он двигался — конечно, двигался; что-то происходило внутри него, тикало, но... да, там что-то было, но что?

Они штурмовали очередной подъём. Вдохи становились всё чаще, и вот уже Гэррети задышал, как пёс. От его мокрой одежды поднимались тонкие струйки пара. Перед ним серебряной змеей в темноте текла река. Стиллуотер, кажется. Стиллуотер протекает неподалёку от Олдтауна. Послышались приветствия — редкие и вполсилы. Ещё дальше, угнездившись в изгибе реки (может, это и Пенобскотт), виднелось скопление огоньков. Олдтаун. Скопление поменьше на другом берегу — Милфорд или Брэдли. Олдтаун. Они дошли до Олдтауна.

— Олсон, — сказал он. — Олдтаун. Вон те огни — это Олдтаун. Мы добрались, друган.

Олсон не ответил. Гэррети вспомнил о том, что в нём всё исчезло, не оставив ничего живого. Теперь Олсон напоминал Летучего Голландца, плывущего всё дальше и дальше, без единого члена команды на борту.

Идущие шустро одолели длинный спуск с холма, миновали S-образный зигзаг и пошли по мосту, пересекавшему, судя по знаку, Мидоу Брук. На той стороне моста их встречал очередной «КРУТОЙ ПОДЪЁМ, ГРУЗОВИКАМ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ВКЛЮЧАТЬ НИЗКУЮ ПЕРЕДАЧУ». Кое-кто из Идущих застонал.

Подъём оказался по-настоящему крутым. Он вздымался над ними, изгибаясь, как полозья санок. Идти недолго — вершину они различали даже в темноте. Но подъём крутой, будьте спокойны. Этого добра в избытке.

Они пошли наверх.

Гэррети наклонился вперёд, чувствуя, что теряет контроль над дыханием. «Будешь пыхтеть, как загнанный пёс, когда дойдёшь до верха», — подумал он... если дойдёшь. Ноги, от бедра и до самого низа, начали возмущенно протестовать. Ноги вопили, что больше не хотят участвовать в этой говённой затее.

— Но вы будете, — сообщил им Гэррети. — А то умрёте.

Наплевать, ответили ноги. Наплевать, что мы умрём, умрём, умрём.

Мускулы размягчались, таяли, как желе, оставленное на жарком солнце. Тряслись, почти не в силах помочь. Дёргались, как марионетки в руках плохого кукловода.

Предупреждения трещали справа и слева. Гэррети хорошо понимал, что и сам скоро заработает своё. Он зафиксировал на Олсоне взгляд, заставляя себя идти с ним нога в ногу. Они вместе заберутся на этот смертоносный холм, а там он узнаёт секрет Олсона. Тогда всё потеряет значение — ему не придётся волноваться из-за Стэббинса или МакВрайса и переживать по поводу Джен или своего отца, и даже... даже Фрики Д'Алессио, размазавшего свои мозги, будто клей, по каменной стенке рядом с федеральным шоссе №1.

Что там впереди, в тридцати метрах? В пятнадцати? Что?

Он начал задыхаться.

Раздались первые выстрелы. Громкий, лающий крик был заглушён следующим залпом. А на кромке холма они получили ещё одного. Гэррети ничего не видел в темноте. Агонизирующий пульс молотом бил в висках. Он понял, что ему похую, кто там приобрёл билеты. Не имеет значения. Единственная важная вещь — неистовая боль в ногах и лёгких.

Холм плавно изгибался, затем следовало небольшое плато и новый изгиб — в направлении спуска. Сам спуск выглядел довольно пологим — в самый раз, чтобы восстановить дыхание. Однако ощущение растаявшего желе вместо мускулов никак не исчезало. «Мои ноги сейчас подкосятся, — спокойно подумал Гэррети. — И никогда не донесут меня туда, далеко, во Фрипорт. И до Олдтауна мне, похоже, не дойти. Кажется, я умираю».

Сквозь темноту стал пробиваться звук — разнузданный, дикий. Голос, нет, множество голосов, и они повторяли одно и то же, снова и снова:

— Гэррети! Гэррети! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ!

Это был Господь или Его Отец — решил отрезать ему ноги прежде, чем он узнает секрет, этот секрет, тайну того...

Как будто гром грянул:

— ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ!

Это был не Сын Господень и не Его Отец — кажется, все учащиеся олдтаунской средней школы собрались, хором скандируя его имя. Как только они приметили в темноте его белое, уставшее и напряжённое лицо, монотонный ритм приветствия превратился в дикий ор. Группа поддержки трясла помпонами. Парни пронзительно свистели и целовали своих девчонок. Гэррети помахал в ответ, поулыбался, покивал и аккуратно притёрся поближе к Олсону.

— Олсон, — потихоньку позвал Гэррети. — Олсон.

Кажется, у глаз Олсона хватило сил на мгновение вспыхнуть — искра жизни, как единственный рывок стартера в старой разбитой колымаге.

— Скажи, как быть, Олсон, — прошептал Гэррети. — Скажи, что делать?

Теперь школьники и школьницы («Неужели и я когда-то ходил в школу?» — задумался Гэррети. — «Или это был сон?») находились прямо перед ними, восторженно выкрикивая приветствия.

Глаза Олсона рывками задвигались в глазницах, как будто давным-давно заржавели и нуждались в смазке. Рот открылся с почти слышимым стуком.

— Вот так, — прошептал Гэррети нетерпеливо. — Поговорим. Скажи мне, Олсон. Расскажи мне.

— А, — ответил Олсон. — А. А...

Гэррети подобрался ещё ближе. Он положил руку Олсону на плечо и почувствовал, как его окутывает аура запахов мочи, пота и вони изо рта.

— Пожалуйста, — сказал Гэррети. — Постарайся как следует.

— Ба... Бо... Боже. Божий сад...

— Божий сад... — растерянно повторил Гэррети. — Что там с садом, Олсон?

— Зарос. Сорняками, — грустно сообщил Олсон. Голова безвольно болталась на груди. — Я...

— Я. Не хочу. Умирать... — закончил он.

Гэррети впился взглядом в затененные развалины лица Олсона. Олсон, скрипя, повернулся к нему.

— А? — Олсон медленно поднял болтающуюся голову. — Га... Гэ... Гэррети?

— Да, это я.

— Сколько времени?

Ранее Гэррети завёл и выставил часы — Бог его знает, зачем.

— Пятнадцать минут девятого.

— Нет? Не позже, точно? — удивление заполнило разрушенное, стариковское лицо Олсона.

— Олсон, — Гэррети несильно потряс его за плечо, и Олсон, казалось, заколыхался весь, как радиомачта во время сильного ветра. — Что всё это означает?

Внезапно Гэррети захихикал, как полоумный:

— Олфи, что всё это значит?

Олсон уставился на Гэррети осмысленно и проницательно.

— Гэррети, — просипел он. Дыхание воняло, как канализационный отстойник.

— Что?

— Сколько времени?

— Чёрт побери! — заорал на него Гэррети. Он быстро обернулся — Стэббинс продолжал разглядывать дорогу. Даже если он и посмеивался над Гэррети, разобрать было нельзя — слишком темно.

— Гэррети?

— Чего? — спросил Гэррети уже спокойнее.

— Хр... Храни тебя Господь.

Олсон поднял голову. И пошёл поперёк дороги. К вездеходу.

— Предупреждение! Предупреждение, 70!

Олсон даже не запнулся. В его поведении было что-то от обречённого достоинства. Шум толпы утих — они наблюдали широко раскрытыми глазами. Олсон не медлил. Вот он достиг обочины. Вцепился руками в борт вездехода и начал карабкаться, с большим трудом.

— Олсон! — воскликнул поражённый Эйбрахам. — Эй, это же Хэнк Олсон!

Солдаты подняли ружья, все четверо, действуя в идеальной слаженности. Олсон ухватил ближайшее ружье за ствол и выдернул его так легко, словно это была палочка от мороженого. Карабин улетел в толпу — люди, крича, отпрянули от него, как от живой гадюки.

Стреляло одно из трех оставшихся ружей. Гэррети очень четко увидел вспышку на конце ствола. Видел, как резко задёргалась рубашка Олсона, когда пуля вошла в живот и вырвала дыру в спине.

Олсон не остановился. Добрался до крыши вездехода и схватился за ствол выстрелившего в него ружья. И успел поднять его вверх перед тем, как карабин выстрелил снова.

— Так их! — зло заорал МакВрайс откуда-то спереди. — Так их, Олсон! Мочи их! Мочи!

Два оставшихся карабина грянули в унисон — удар крупнокалиберных зарядов сбил Олсона с вездехода. Он приземлился, распластавшись на спине в позе распятого. Одна сторона его живота превратилась в чёрные, размолотые развалины. В него ударили ещё три пули. Солдат, разоружённый Олсоном, без труда достал из вездехода новое ружьё.

Олсон сел. Положил руки на живот и бесстрастно уставился на солдат, стоявших на кузове приземистого транспорта и готовых к действию. Солдаты смотрели на него.

— Ублюдки! — всхлипнул МакВрайс. — Ублюдки кровожадные!

Олсон стал подниматься. Повторный залп снова уложил его пластом.

Позади Гэррети раздался звук. Чтобы понять, откуда он идёт, оборачиваться не стоило: тихо смеялся Стэббинс.

Олсон снова сел. Ружья всё ещё следили за ним, но солдаты не стреляли — судя по их силуэтам наверху вездехода, они были заинтригованы.

Медленно, задумчиво Олсон поднялся на ноги и обхватил живот руками. Будто унюхав верное направление, он развернулся по ходу Прогулки и поковылял вперёд.

— Заканчивайте с ним! — хрипло закричал кто-то; в голосе слышался шок. — Бога ради, отпустите его!

Синие змеи кишок Олсона медленно проскальзывали сквозь его пальцы. Отталкивающе поплюхивали в паху, свешиваясь вниз. Он остановился, наклонился, словно собираясь их поднять (поднять их, подумал Гэррети, почти в экстазе от удивления и ужаса), и вырвал огромную струю крови и желчи. И, склонившись, пошёл вперёд. На лице — полная безмятежность.

— Боже мой, — закрыв рот обеими руками, сказал Эйбрахам, поворачиваясь к Гэррети. Лицо его было белым с сырной желтизной. Глаза выпучены, взгляд — обезумевший от ужаса. — Боже мой, Рэй, как охуенно чудовищно, Иисусе!

Эйбрахама стошнило. Рвота брызнула сквозь пальцы.

«Что ж, старина Эйб метнул печеньки», — отстраненно подумал Гэррети. — «Никакой возможности следовать Совету тринадцатому, Эйб?»

— Они выстрелили ему в потроха, — сказал Стэббинс позади Гэррети. — Так и сделали. Намеренно. Чтобы отбить у всех охоту повторять старый трюк «Атака лёгкой бригады».

— Отвали, — прошипел Гэррети. — Не то я тебе башку оторву!

Стэббинс поспешно сдал назад.

— Предупреждение! Предупреждение 88-му!

Сзади понемногу затихало хихиканье Стэббинса.

Олсон упал на колени. Голова повисла между рук, упёршихся в дорогу. Рявкнул один из карабинов. Пуля отколола кусок асфальта рядом с его левой рукой и улетела, визжа. Медленно, устало Олсон начал подниматься на ноги.

«Они играют с ним», — подумал Гэррети. — «Жуть как заскучали, и вот — играют с Олсоном. Смешной Олсон, а, ребята? Удалось ему вас развлечь?»

Гэррети заплакал. Он подбежал к Олсону, упал на колени и прижал его измотанное, горящее, словно в лихорадке, лицо к своей груди. Захлюпал, уткнувшись в сухие и вонючие волосы.

— Предупреждение, предупреждение 47-му!

— Предупреждение, предупреждение 61-му!

Его теребил МакВрайс. Снова — МакВрайс.

— Вставай, Рэй, вставай! Ему ты уже не поможешь, вставай, ради Бога!

— Нечестно! — давился Гэррети. Резко пахнущее пятно олсоновой крови осталось у него на скуле. — Нечестно!

— Я знаю. Давай, поднимайся. Давай.

Гэррети встал. Вместе с МакВрайсом они быстро пошли спиной вперёд, глядя на коленопреклонённого Олсона. Олсон поднялся. Расставил ноги по разные стороны разделительной линии и воздел руки к небу. Негромко ахнула толпа.

— ВСЁ БЫЛО НЕПРАВИЛЬНО! — дрожащим голосом воскликнул Олсон, упал плашмя и умер.

Они прошли в молчании минут десять или около того. Гэррети находил некоторое успокоение уже в самом присутствии МакВрайса.

— Я начинаю кое-что видеть в этом, Пит, — сказал наконец Гэррети. — Какую-то систему. Не всё так бессмысленно.

— Да? Особо не рассчитывай.

— Он говорил со мной, Пит. Пока в него не стали стрелять, он был живым. — Сейчас Гэррети казалось, что это и есть самое важное во всей истории с Олсоном. И он повторил: — Живым.

— По мне, так никакой разницы, — с усталым вздохом сообщил МакВрайс. — Он был просто номером. Частью списка погибших. Пятьдесят третьим. Это значит лишь то, что финал чуть ближе, всего-навсего.

— На самом деле ты так не думаешь.

— Не говори мне, что я думаю, а что нет! — разозлился МакВрайс. — Не лезь в это дело, сможешь?

— Нам до Олдтауна ещё километров двадцать, — сказал Гэррети.

— Ну и дерьмо!

— Не знаешь, как там Скрамм?

— Я ему не доктор. Сбегал бы да узнал.

— Что за хрень тебя грызёт?

МакВрайс громко рассмеялся:

— Мы здесь, мы все здесь, и ты хочешь знать, что меня грызёт?! Нервничаю из-за подоходного налога на следующий год — вот что меня грызёт. Цены на зерно в Южной Дакоте — тоже причина для тревоги. У Олсона кишки вывалились, Гэррети; под конец он шёл с вываленными кишками, и это меня грызёт, грызёт меня... — он прервался. Гэррети наблюдал, как МакВрайс с трудом сдерживается, чтобы не блевануть.

Неожиданно МакВрайс сказал:

— Скрамм плох.

— Даже так?

— Колли Паркер пощупал ему лоб и говорит, что тот — как в огне. Скрамм несёт всякую чушь. О жене, о Финиксе, Флэгстаффе, какие-то странные вещи об индейцах Хопи, Навахо, куклах «качина»... толком не разберёшь.

— Сколько он ещё сможет пройти?

— Кто знает? Может, он ещё всех обставит. Сложение у него как у буйвола, и старается он изо всех сил. Господи Иисусе, как же я устал.

— А Баркович что?

— Он начинает понимать. Понимать, что многие из нас были бы рады увидеть, как он покупает билет на ферму. Настраивается пережить меня, мелкий долбаный придурок. Ему не по нраву, что я к нему доебался. Прилипчивое дерьмо, так и есть, я в курсе. — МакВрайс опять дико заржал. Гэррети не нравилось, как это звучало. — Он испуган, не без этого. Неплохо с лёгкими, но вот ноги слабеют.

— Ну, как и у всех.

— Да уж. Олдтаун на подходе. Километров двадцать?

— Около того.

— Гэррети, можно кое-что тебе сказать?

— Конечно. Я унесу это с собой в могилу.

— Похоже на то.

Кто-то в первых рядах зрителей запустил шутиху. Гэррети и МакВрайс подпрыгнули. Женщины взвизгнули.

— Чёрт побери! — выругался толстяк из переднего ряда, набивший рот попкорном.

— Всё это кажется ещё более жутким из-за своей банальности, — сказал МакВрайс. — Понимаешь? Мы продали себя и свои души за сущие пустяки. Олсон... он ведь тоже был банален. При этом величественен, но одно другому не мешало. Он был одновременно великолепен и банален. Так или иначе — или всё сразу, — но умер Олсон как жук под микроскопом.

— Ты такой же мерзавец, как Стэббинс, — расстроенно сказал Гэррети.

— Лучше бы меня убила Присцилла, — продолжил МакВрайс. — По крайней мере, это не было бы таким...

— ...банальным, — закончил фразу Гэррети.

— Ага. Я думаю...

— Слушай, я бы немного поспал, если получится. Ты не против?

— Нет. Извини, — МакВрайс заговорил холодно и отчуждённо.

— Прости, — сказал Гэррети. — Знаешь, не принимай это близко к сердцу. Это действительно...

— ...банально, — добавил МакВрайс. Он громко рассмеялся и отошёл.

Гэррети в который раз пожалел, что во время Долгой Прогулки у него появились друзья. Это лишь осложняло и без того тяжёлую ситуацию.

В животе неспешно бурлило. Скоро ему придётся облегчиться. От этой мысли он невольно мысленно заскрежетал зубами. Зеваки будут тыкать пальцами и ржать. Он будет срать прямо на дороге, как дворняга, а потом люди соберут это дерьмо бумажными салфетками и распихают по бутылкам в качестве сувениров. Казалось невозможным, что кто-то может заниматься подобным, но он знал — бывает и такое.

Олсон с вывалившимися кишками.

МакВрайс, Присцилла и пижамная фабрика.

Скрамм, сгорающий в лихорадке.

Эйбрахам… Почём цилиндр, дорогие зрители?

Голова Гэррети тяжело склонилась. Он засыпал. Прогулка продолжалась.

По холмам, по долам, по дорогам и горам. То по гребню, то под мост, и мимо фонтана моей госпожи. Гэррети хихикнул в тёмных глубинах своего мозга. Ноги гулко били по дороге, а изношенный каблук хлопал всё сильнее, словно ставня в заброшенном доме.

«Я мыслю, следовательно, существую». Первый год изучения латыни. Древние звуки мёртвого языка. Динь-дон, колокольцы, кошка там, внизу в колодце. Кто ж её туда тащил? Это мелкий Джеки Флинн.

«Я существую, следовательно, это я».

Взлетел очередной фейерверк. Вокруг верещали и выкрикивали приветствия. Вездеход лязгал и грохотал. Гэррети прислушался — не назвали ли его номер в предупреждении — и задремал ещё крепче.

«Папка, я не был рад, когда тебе пришлось уйти, но с тех пор так никогда не скучал по-настоящему. Прости. Но здесь я оказался не из-за этого. У меня нет подсознательного стремления к самоубийству — извини, Стэббинс. Жаль, но...»

Снова раздались выстрелы; он вздрогнул и проснулся. Раздался знакомый глухой стук упавшего мешка с почтой — кто-то из ребят отправился домой, к Иисусу. Толпа сперва вскрикнула от ужаса, потом одобрительно взревела.

— Гэррети! — завизжала женщина сорванным, грубым голосом. — Рэй Гэррети! Мы с тобой, парень! Мы вместе, Рэй!

Голос затерялся в шуме толпы. Повернулись головы, вытянулись шеи — все хотели как можно лучше разглядеть своего земляка из Мэна. Возгласы раздражения утонули в нарастающем вое приветствия.

Толпа снова принялась скандировать. Гэррети слушал своё имя до тех пор, пока оно не рассыпалось на кучку бессмысленных слогов, не имеющих к нему никакого отношения.

Он небрежно помахал и снова заснул.