Публикация рецензий на собственный текст, с перечислением его очевидных недостатков и дежурными критическими упреками, давно стала легитимным литературным приемом — Андрей Битов в «Пушкинском доме» и Дмитрий Галковский в «Бесконечном тупике» прибегают к нему, чтобы снять главную русскую претензию: автор зациклен на себе, его текст насквозь литературен. Авторецензия позволяет объяснить, что это не баг, а фича, не порок, а жанровая особенность — не плохой роман, а такой роман.

«Чёрная речка» практически обречена на такой же прием, поскольку построена на сходном приеме, sorry for pun. Но автор убежден, что ему непременно предъявят несколько других дежурных упреков, так что хочет облегчить задачу потенциальным рецензентам, как отечественным, так и зарубежным. В конце концов, даже одна из возлюбленных как-то сказала ему во время ночного разговора в кровати: слушай, хоть сейчас — выключи лектора!

«Необходимость выживать в эмиграции, где третьесортная русская проза и газетная поэзия не годятся даже для чеса по синагогам, сыграла с Быковым дурную шутку: его роман на девяносто процентов состоит из его же лекций о „Маленьких трагедиях“ и „Евгении Онегине“. Остальные десять процентов — альтернативная история в духе девяностых годов, хотя основная идея была бы осмеяна уже тогда по причине полной своей абсурдности. В самом деле, представлять Россию мировым донором гениев — это чересчур даже для имперского русскоцентричного сознания Быкова: что такое Стравинский и Рахманинов на фоне Бриттена, Бартока, Мессиана, что такое Баланчин на фоне Боба Фосса и Марты Грэм, что такое Селзник на фоне Диснея и братьев Уоррен? Скорей уж наоборот — чудеса русской архитектуры создавали итальянцы от Фиорованти до Росси, русский балет — детище Петипа, русская литература более чем наполовину эпигонство, что сам Быков, пусть с множеством школьных фактических ошибок, показал в лекциях про Толстого и Гюго, Достоевского и Диккенса, Лермонтова и Гёте… Бесконечно оправдывать зверства российской империи «невротизацией гениев» еще омерзительнее, чем оправдывать собственную эмиграцию (и отпадение от какой-никакой, но Родины) выдуманными побегами Пушкина и Грибоедова. Увы, Пушкина убила та самая русская культура, в которой ему пришлось пойти на постыдный имперский компромисс — „Клеветникам России“, который Быков в своей пошляческой манере объясняет мотивами личной ревности. Но зрелище истинной человеческой трагедии невыносимо для того, кто постыдно сбежал из России при первых признаках серьезной опасности (и потому заслуженно вычеркнул себя из русской культурной памяти). Как, в самом деле, соблазнительно легко было бы объявить, что „никто никогда не умирает“! Увы, умирают — в честном бою, как Грибоедов, или защищая свою честь, как Пушкин. Но зильбертрудам этого не понять — они умерли давно, да, собственно, никогда и не жили.

Быкову, вероятно, кажется, что он создает свои „Прогулки с Пушкиным“ — которые русский воин, истинный рыцарь родной культуры Роман Гуль небезосновательно назвал „прогулки хама с Пушкиным“. Но Синявский свои „Прогулки“ писал в лагере и отправлял в немногочисленных разрешенных письмах жене, а Быков свой пасквиль пишет, отбывая те же семь лет „заочно“, в провинциальном американском университете. Надо ли говорить, что смелое и талантливое кощунство Синявского соотносится с потугами Быкова так же, как семь лет в Потьме с семью годами в Рочестере? Не говорим уже о том, что Синявский никогда не дошел бы до попыток выдать собственное продолжение „Онегина“, насквозь пародийное и газетное по уровню, за аутентичный пушкинский текст: Быков в этом случае скорее следует традиции достопамятного Армалинского с его сальным „Тайным дневником Пушкина“.

Не станем критиковать конспирологические версии и психологические перверсии, которыми наполнена история „любви“ Пушкина и Жорж Санд, представшей у Быкова… переодетым лицеистом Корсаковым! Не станем — ибо это означало бы скомпрометировать вполне легитимную науку конспирологию и самый жанр психологической прозы. У героев газетчика Быкова нет психологии — о нем, как и о его несравнимо более талантливом предшественнике Эренбурге, раз и навсегда все сказал Юрий Тынянов: „У его героев фельетонные чернила вместо крови“. Впрочем, в случае Быкова следовало бы вспомнить скорее Пушкина: „Разводит опиум чернил слюною бешеной собаки“. Быкову не угрожает пушкинский вызов, да и вряд ли кто другой вызовет писаку на поединок: брезгливости никто не отменял. „Что против Пушкину иметь? Его кулак навек закован в спокойную к обиде медь“, — сказал Маяковский об аналогичных потугах Брюсова продолжить „Египетские ночи“. Но у Пушкина хватает загробных возможностей: имя Быкова будет отныне синонимом позора. Пусть у него есть претензии к Родине — но почему надо сводить счеты с Пушкиным, глумясь над его браком, залезая к нему в постель, оскорбляя его супругу, за честь которой он погиб? Поистине одно предательство влечет за собой другое — и чревато полной деградацией даже того невеликого дарования, за которое Быкова терпели в России. Немудрено, что издателем этой мерзости выступает тот самый Урушадзе, который когда-то трижды (сик!!!) награждал Быкова насквозь фальшивой и коррумпированной „Большой книгой“.

Остается констатировать, что этим пасквилем, после которого хочется вымыть руки и прополоскать рот, Быков окончательно похоронил и то немногое, что он сделал в русской культуре, пока еще не разоблачил свою истинную сущность. Уделом „гражданина поэта“ — ни разу не гражданина и не поэта — останется полное и заслуженное забвение, вследствие чего воздух России станет значительно чище».

Ну хорошо-хорошо-хорошо, скажете вы. Оставим идеологические претензии, а также сакральное отношение к культуре. Но если вы сами понимаете, что ваша альтернативная история наивна, а роман в значительной степени является компиляцией ваших же лекций — что заставляет вас выпускать его в свет? Неужели в самом деле так свербит собственная эмигрантская травма? Казалось бы — унес ноги и будь счастлив, оставь в покое русскую литературу или уж преподавай ее тем небрезгливым американцам, которые еще из милости ходят на твои лекции! Зачем публиковать книгу, про которую ты сам все понимаешь?

Отвечу с той простотой, которой научила меня именно эмиграция с ее школой независимости: это вы ничего не понимаете. Вообще ничего. И не поймете никогда.

Будем считать эту книгу памятником нашего окончательного разрыва: в этом ее «Правда» и «Оправдание».