Потом они сидели с Иветтой наедине, и его вдруг прорвало — он стал много говорить, словно выговаривался за двоих.

— Мне кажется, перед тобой мы оба особенно виноваты. У таких, как мы, не может быть обычной семьи в том смысле, в каком разумеют соседи. У нас ты всегда была в небрежении, в запустении, я вообще появился очень поздно, ты была, в сущности, готовый человек. Ты и родилась готовым человеком — Таня писала, что у тебя было такое сосредоточенное лицо, словно тебя от чего-то важного оторвали этими схватками.

— Да, — серьезно кивнула она. — Еще немного — и я бы успела понять и, может быть, пришла бы сюда с осмысленным заданием. А так я очень долго не знала, для чего рождена, да и сейчас, если честно, не знаю.

— Ты рождена, чтобы воплотить синтез двух начал.

— Да-да, конечно. Все упирается в вас.

— Я плохой отец, — сказал он, — хотя хороших, как ты знаешь, не бывает. Я любил тебя и люблю, но этого мало. Мне все время кажется, что однажды ты мне предъявишь бесконечный список претензий и мне нечего будет возразить.

— Если говорить серьезно, — сказала она, — хотя у гроба матери невозможно говорить серьезно, иначе я сойду с ума… Вообще в жизни нет ничего серьезного, кроме матери: ее жизнь, ее смерть, даже соперничество…

— Слава Богу, от этого сюжета вы были избавлены.

— Ах, отец, — сказала она с усмешкой, — что ты знаешь? — У него вытянулось лицо. — Но одно ты знаешь определенно, — продолжала она как ни в чем не бывало. Она забросила в рот пилюлю, которую называла магической, — экстракт дерева из юго-восточной Азии, стимулятор необычайной силы, вызывавший чувство покоя и равновесия; ему это было не нужно, а она без этого не могла, ей было в мире неуютно. — Ты знаешь, как быть хорошим отцом, и верь мне, я ни на кого не променяла бы вас с матерью. Вы идеальные родители, вы дали мне то, чего не дал бы никакой мещанин, никакая наседка, никакая скучная воплощенная забота. Забота нужна иногда, нет слов, но вы сокровища, вы сундуки с драгоценностями. Верь мне, я умею это ценить и всегда умела. Если выбирать между родителями заботливыми и гениальными — не мыслю даже минутного колебания…

— Заботливыми, разумеется, — сказал он язвительно.

— Ах, оставь, ты все прекрасно знаешь. У меня были разные мужья, любила я только умного. Это не зависит от заботы и денег. Но просто либо ты дышишь атмосферой ума, либо нет. И ничто тебе не заменит этого. В мире, отец, столько мерзких вещей, о которых лучше не думать. Пытки. Тюрьмы. Я больше всего на свете боялась, что мне заткнут рот или что я стану задыхаться, как железная маска. Вот так я задыхаюсь с чужими людьми. Вы были свои, с вами я дышала. А ты знаешь, как вообще ненавидят людей вроде меня? Я вхожу — и все уже щетинятся, хотя я вовсе не уродливая и ничуть не злая. Я только с вами не чувствовала этой мгновенной атаки.

— Я все хочу тебя спросить и забываю, — сказал он после благодарной трогательной паузы. Разумеется, старческой слезливости у него не было, и он был недостаточно жесток, чтобы развить в себе сентиментальность, но трогательное он любил и был к нему чуток. — Мне кажется, Ива, что ты живешь не по средствам, или, как бы сказать, не совсем по средствам. Не расскажешь ли ты мне о своих основных занятиях?

— Шпионаж, — просто сказала она. — Все писатели шпионы, все подглядывают, творческого дара у меня нет, а наблюдательность я унаследовала. Мне иногда даже кажется, что я вижу сквозь карман. Я работаю на две разведки, французскую и еще одну, про которую тебе не надо знать. Это не страна, а синдикат, группа стран, которые, в сущности, всё и контролируют. Но будь спокоен, это не Россия.

— Я всегда чувствовал, что ты обо всех нас знаешь гораздо больше, чем говоришь.

— Ну а как же иначе? Я хороший профессионал. Лучше меня мог быть только Ги, но он слишком увлекается.

— Он еще только созревает, это будет поздняя зрелость. Такие, как он, начинают с тридцати.

— Я тоже в профессии с тридцати. Меня ценят. Как минимум дважды я предотвратила большую европейскую войну. И знаешь, что я тебе скажу по страшному секрету?

Он подался вперед и даже привстал из кресла.

— Горчаков — идиот, — сказала она и усмехнулась. — Настоящий идиот. Я никогда не понимала, как министр такой страны, с такой территорией и таким ресурсом, может быть таким… un type plat.

— Главная задача Горчакова не политика, а эвакуация, — защитил он брата-лицеиста.

— Ах, и это глупость. Если бы он понимал хоть немного российское благо, давно прекратил бы этот вывоз лучших.

— И погубил сто миллионов остальных.

— Франция же не гибнет.

— Почем мы знаем. Франция гибнет от другого.

— Вообще мы слишком много болтаем. Напиши как-нибудь книгу, — сказала она, вставая и потягиваясь, — где не будут говорить вообще.

— Шпионаж любит тишину, не так ли?

— Да, вы с мамой не могли бы стать шпионами, — это был первый случай, когда она при нем назвала Таню мамой. Обычно всё только Принцесса или Вожак, вожак их семейной беспорядочной стаи. — Вы всё понимаете, но обо всем пробалтываетесь.

Когда Иветта вышла сделать какие-то распоряжения, он спросил:

— Ну как?

— Ты провел разговор на должном уровне, — сказала Таня отчетливым, хотя пока глуховатым голосом, как бы сквозь слой ткани. Это должно было еще устояться.

— Интересно, нужно ли ей будет писать отчет?

— Ты же напишешь, — усмехнулась она, и он усмехнулся в ответ. Что-то они слишком много усмехались в этот траурный день, а с другой стороны — когда получилось, можно и порадоваться.