Друзья Евгения и Тани!

Я думал — всё. Но был неправ.

В моем заветнейшем романе

Сначала было девять глав.

Татьяна выкинула штуку,

И сердце девичье, и руку

Отдав герою… но увы,

Герой на берегах Невы

Вовлекся в заговор — о горе! —

В цепях отправился в острог,

Отговорить жену не смог,

И та последовала вскоре

За ним, по дебрям и лесам.

Я мог последовать и сам —

Но был прощен, потом приближен,

Потом доверье потерял,

Но оставался неподвижен,

Хотя и съездил за Урал.

Роман остался без финала.

Россия это понимала.

Теперь я место поменял.

Пришла пора писать финал.

Я упражняться в прежнем стиле

Считал напрасной тратой сил —

Но хлад Отчизну отпустил,

И заговорщиков простили;

Сюжет задвигался, потек —

И я вошел в его поток.

Онегин стал за эти годы…

Но, впрочем, что такое «стал»?

Он то, что был: заложник моды

И книг, которые листал;

В двадцатых модны байрониты.

Чего в душе ни хорони ты,

Но даже давность этих дней

Не в силах сделать их умней.

Потом — была такая мода —

Как тот поклонник крайних мер,

От инфантерии Вольтер,

Он стал защитником народа,

Носил гражданский стиль и слог —

Но влиться в заговор не смог.

Он не был dur, как муж Татьяны.

Скорее il n’est pas très chaud.

Здесь редко водятся смутьяны,

И это очень хорошо.

При грома польского раскатах

Стал государственник в тридцатых…

Я не сужу тебя, mon chou.

Не о себе ли я пишу?

Увы, хоть я не данник моды,

Мы все — поэт, гусар, деспот,

Столичный светоч, сельский скот —

Прошли одни и те же воды;

Как на салфетке след еды,

На нас остались их следы!

Он понял: жизнь прошла, как морок.

Chimère, сказал бы грамотей.

Женился он — уже под сорок —

И стал отцом двоих детей.

Жена была неглупой, кроткой

Провинциальною красоткой,

С приданым, тактом и умом.

Замкнулся он в себе самом,

Подобно всякому герою,

Что выпал из своих времен.

Ни в чем не подлинный, vraiment,

Он знал отчаянье порою:

Его бессмысленный запас

Есть остров подлинности в нас.

В России врут и финн, и чюхча,

Фальшивы даже наши сны,

Но есть один зародыш чувства,

Кошмар, в котором мы честны:

Порой в часу проснешься третьем,

В родимых стенах, чтоб сгореть им,

Богач ли, нищий, плут, святой, —

Сравнишь все это с жизнью той,

О коей грезил, — и завоешь!

Какой бессмысленный итог,

Как тошно, тошно! Русский Бог,

Нас, верно, держит для того лишь.

Но наш герой в своем кругу

Был истый gentleman… Что ж, могу!

Хоть не люблю я это слово,

Но всё могу перевести:

Что прежде русским было ново,

То стало, Господи прости,

Заемным знаком, словно атом,

Взаймы у чуждой речи взятым

Для поясненья тонких сфер

(Как слово «атом», например).

Язык, замечу тоном желчным,

Набрался лондонских причуд:

Что «джентльмен» в Лондоне зовут,

То и у нас зовется «джентльмен».

Чего не можешь перевесть,

Заимствуй прямо, так, как есть.

В пятидесятых, бестолково

Вогнав Россию в тяжкий сон,

Наш царь простыл — а что такого? —

И был внезапно вознесен.

Иные думали — отравлен,

Рукой предательской отправлен

К мундирно-блеклым небесам;

Иные думали, что сам

В итоге крымской катастрофы, —

Но про его последний март

Пускай поет придворный бард,

А я не стану тратить строфы:

На правду полную — запрет,

А в полуправде смысла нет.

Но вот — помре; и был отпущен

Заветный, поредевший круг,

И в их числе беззубый Пущин,

Мой первый друг, бесценный друг!

Татьянин муж, сей узник старший,

Прощенный милостью монаршей,

Спешит в Москву, везя семью

С женой и детками семью.

Татьяна смотрит в умиленье

На среднерусские леса,

Густая, с проседью, коса,

Высокий лоб, глаза оленьи…

Никто б на фоне старика

Не дал ей больше сорока!

Как описать их быт сибирский?

Проходит все — и срок прошел.

Был муж породы богатырской,

Хоть и немолод и тяжел.

Чтоб кое-как занять Татьяну,

Лесную распахал поляну,

Устроил куцый огород…

Какой нежданный оборот

Судьба порою принимала!

Ремесел много знал супруг,

Равно знакомы штык и плуг

Руке седого генерала!

Недавно, из последних сил,

Устроил сад. Еще он шил.

Я мог бы кистию небрежной

Изобразить их прочный дом;

Смирялся долго дух мятежный

Тупым физическим трудом,

Но всех чарует дух уюта.

Как в бурю утлая каюта,

Так дом в пустыне ледяной,

Но здесь потребен слог иной.

Из уважения к страдальцам,

Чей путь не мог я повторить,

Не стану дальше говорить.

Кровавой раны дерзким пальцем,

Как тот апостол, не коснусь.

Могу лишь выдохнуть: «О Русь!»

Восток — России половина,

Ее узнать мне не пришлось,

А среднерусская равнина

Уже истоптана насквозь.

Как хищный аспид трехголовый,

Везде искал я пищи новой,

Но, как ни клялся сгоряча,

Не ездил дальше Пугача.

Не мог я, сколько ни старался,

Представить ссыльных и селян,

И потому-то мой роман

Без продолженья оставался:

Бывал я сослан, господа,

Но нас ссылали не туда.

Наш царь — чья давняя причуда

Дала мне повод погрустить —

Не удосужился покуда

Сибирь поэтом прирастить.

Рабы останутся рабами,

И я, арапскими губами

Ловя парнасскую струю,

Куда ссылали — то пою.

Унылый край, куда Татьяна

Вернулась через тридцать лет,

Печальной осенью раздет,

И желтый лес, мотаясь пьяно,

Томится, кажется, тоской

О жалкой участи людской.

Но вид природы странно кроток:

Проселок, луг, жнивье, жилье,

Убогий каждый околоток

Прощенья просит у нее.

— За что? — твердит она часами. —

Свой путь они избрали сами,

Я добровольно, без стыда

За ним отправилась туда.

Ни грома вешнего раскаты,

Ни воды мелких, теплых рек,

Ни бурный дождь, ни мягкий снег

Передо мной не виноваты:

И мне, и детям, и отцу

Иркутск был более к лицу.

По наущению Перикла

За все богов благодаря,

Она внушать себе привыкла,

Что смысла нет винить царя:

Тираны власти не имеют.

Не зря оракулы немеют,

Когда прислужник-парасит

Их о герое вопросит:

Герой — судьбы своей хозяин,

Свой жребий избирает он,

Он не из глины сотворен,

А в лучшем мраморе изваян;

Ни сельский вид, ни стольный град

Ни перед кем не виноват.

И после зимнего Иркутска,

Где в мае все еще в пальто,

В Москве ей кажется невкусно,

Убого, мелко… Всё не то!

За тридцать лет в глухой Сибири

Она привыкла к буйной шири,

Нарядов детской пестроте

И нравов гордой простоте.

Там для ее души и нрава

Была достойная среда —

Начать с того, что никогда

Не знали крепостного права;

И, право, в каторге герой

Вольнее вольного порой.

В Сибири люди с колыбели,

Как сосны, тянутся на свет, —

А здесь глупели, и робели,

И прибеднялись тридцать лет!

Ужель о том она мечтала,

Когда взволнованно читала

Газеты, что отсель досель

К ней добирались семь недель?

Пока в Сибири расцветало

Богатство новых деревень,

Москва тускнела что ни день,

Как кружка старого металла;

Жильцу сибирского села

Она лишь издали мила.

Сперва, понятно, шум, визиты,

Но скоро дом сковала лень:

Слона в Россию привези ты —

И то забудут через день.

Ну да, сослали… ну, вернули…

Согласно формуле Бернулли,

Равно для плотности среды,

Туды ей течь или сюды.

Утихли давние дебаты,

Сменился самый звук стиха…

Увы, мы все не без греха,

Вы тоже были виноваты;

Все это горько и смешно,

Но время подвигов прошло.

Татьяна думает в печали,

Вернув былой унылый вид,

Что там, где тридцать лет мельчали,

Их подвиг только удивит.

В остывшем мире после Трои

Смешны и боги, и герои:

Уже Рикардо сосчитал,

Что миром правит капитал.

Стремясь историю ускорить,

Наивно действовал союз…

Потомки правы, и боюсь —

Прошла охота с ними спорить;

И кровь, и слезы декабря,

И страсти жен — все было зря.

Затем ли высшие начала

Проникли в юные умы,

Чтоб так позорно измельчало,

Так смеркло все, чем жили мы?

Ну что же! Бедные остатки

Хоть в относительном достатке

Героям, Господи прости,

Еще осталось провести.

Один лишь муж не подчинился

Гипнозу новых, скучных фраз:

Дай волю — он бы тут как раз

Еще на ком-нибудь женился,

Долдоня, к общему стыду:

Мол, мы в двенадцатом году…

Да что в двенадцатом году-то?

Все тот же вялый, скучный бред,

Былая слава так раздута —

На ней живого места нет!

Теперь-то что? Прошло полвека,

И не осталось человека,

Который — царь или пиит —

Тут верит в то, что говорит!

Звучит как лепет аспирантский

Их прогрессивная печать:

Увы, крестьянам волю дать

Предполагал еще Сперанский,

А ныне, лет через полста,

Затея умников пуста.

Так где ж сыскать такое дело,

Такое личное тягло,

Чтоб и влекло, и смысл имело,

И вырождаться не могло?

Не всем дано писать романы,

Плодя высокие обманы,

Когда дотерпишь до седин —

Все звуки сплющились в один:

То ветра свист? иль скрип телегин?

По крыше дождь? кабацкий бред?

Но тут, как будто ей в ответ,

Слуга доносит: к вам Онегин.

(Сумел я лет за двадцать пять

К герою рифму подобрать!)

Давно, еще первопроходчик

Лироэпической тропы,

Я б строчки три поставил точек…

Но наши критики тупы:

Увидят здесь намек на власти…

Так что сказать: Онегин, здрасьте,

Давно мы не были в Москве?

(И снова точки, строчки две.)

О вас я помнила вначале,

Ваш образ был неотразим,

Но после двух сибирских зим

Мы все немного одичали,

А третья… Это первый раз,

Что я не думала о вас.

И вот Онегин на пороге

И руки горестно сложил.

Его черты мрачны и строги,

Как будто чувствовал и жил.

Есть люди в наших палестинах,

Всю жизнь проведшие в гостиных,

Чья жизнь была омрачена

Лишь перепитием вина, —

Но благородно так состарен,

Так тонко тронут сединой,

Рукою века ледяной, —

Как будто Байрон, а не барин!

Хоть чужд и муки, и стыда,

И лишь скучает иногда.

В чём преуспел он? Только в блуде

Да в наставлении рогов…

А впрочем, что мы знаем, люди,

О самочувствии богов?

Да! Личных качеств не касаясь —

Онегин был собой красавец:

Что красоте предпишешь ты,

Окроме только красоты?

Быть может, им открыты страсти,

О коих мы в своем аду,

Привыкши к скучному труду,

Способны грезить лишь отчасти.

Их лица, жесты и умы

Стареют, как не можем мы.

Да! Подсветила только старость

Его особенную стать,

И старость ангела досталась

Тому, кто смог никем не стать.

Он в час упадка неминучий

Являл собою чистый случай,

Как всякий истинный Нарцисс,

Красы упадка as it is.

Его черты не знали мысли,

Душа не ведала мечты —

И брови черные густы,

Но над глазами не нависли:

Ничем пустейший из людей

Не портил внешности своей.

Татьяна вся затрепетала,

Его встречая тихим «ах!».

Она бы в обморок упала,

Но разучилась там, в лесах.

Какие обмороки, что вы!

Там люди всякий час готовы

Узреть медведя-шатуна —

И то не струсить ни хрена.

В тайге при встрече с росомахой

Иль на ветвях увидев рысь,

Селянин выстрелит — хлобысь! —

Иль скажет ей: иди ты на хуй!

Умелый русский зверолов

Издревле верит в силу слов.

Зачем шучу? А что ж мне, плакать?

Яриться? Боже сохрани!

Пускай de Stael разводит слякоть,

А я воспитан на Парни.

Татьяна, кажется, не знала,

Что изменилась очень мало,

А он — не стоек и не смел —

Гораздо лучше стать успел.

Вотще герои опасались

Угрюмой старости — куда!

Они и в юные года

Друг к другу пылко не бросались,

Но тут — читатель, сторонись! —

Внезапно бурно обнялись.

Так! романтизму отдал дань я,

Ведя их к этому броску.

Он обнял все ее страданья,

А Таня — всю его тоску.

Как матерям внезапно внятен

Язык сыновних ран и вмятин —

Так ей в один вместился стих

Все тридцать лет его пустых;

И сразу он — куда там мужу! —

Сумел вобрать в единый вдох

Сибирский лед, сибирский мох —

И эту стужу, стужу, стужу,

Чей хруст — хоть трижды пропотей —

Уже не выгнать из костей.

Притихло все. Молчит прислуга,

Вокруг ни деток, ни родни…

Ужели вправду друг для друга

Когда-то созданы они?

Ужели автор знал им цену,

Создав такую мизансцену?

Ужель сквозь бездны тьмы и зла

Судьба их к этому несла?

И Таня, кажется, проснулась

В припадке счастья и стыда

От сна тяжелого — когда

В его объятьях задохнулась,

А он в последних пять минут

Не помнил, как его зовут.

А дальше? Боже мой, что дальше?

Рожден ли тот титан пера,

Что описать бы мог без фальши

Вот это все et cetera?

Шекспир бы мог — но у Шекспира

Иной напев, иная лира,

Сплошные принцы на уме,

А про любовь ни бе, ни ме.

Вольтер бы мог, фернейский циник,

Сутулый, ссохшийся на треть —

Он мог подобное воспеть,

Терзая свой увядший финик,

Но спит в могильной глубине,

И Дант уснул. Придется мне.

…Под старость мы как будто сумма

Любых огрехов и прорех,

Всего Нарыма и Уржума,

Ошибок всех, ушибов всех.

Под старость сходится не пара,

Но два страданья, два кошмара,

Путей и странствий интеграл —

Как тщетно мне Карцов внушал.

Кто в этот темный час ужасный,

Горчайший, словно чифирок,

В тот час от трех до четырех

Не числил жизнь свою напрасной

В преддверье Божьего суда —

Тот зря родился, господа.

Два горьких разочарованья,

Два зимних дерева нагих,

Два бесполезных дарованья —

Поди пойми еще каких, —

Двух пиршеств высохшие крохи,

Две жертвы пасмурной эпохи —

А на Руси других эпох

Я не припомню, видит Бог, —

Два персонажа старой книги,

Герои блеклой старины,

Что до конца обречены

Влачить раскаянья вериги…

Но я в них вижу, без затей,

Двух заблудившихся детей.

Слова пусты, сравненья сухи.

Сказать ли вам без громких фраз

На что похожа страсть старухи,

Для коей всё — в последний раз?

В изгойстве ссылки, в пытках быта

Их страсть давно была забыта —

Да много ль, верная жена,

Блаженства видела она?

Видал ли кто, как сад осенний

Дрожит под ветром октября?

То ропот дряхлого царя,

Тоска последних потрясений!

Промокшим ясеням сродни,

Одежды сбросили они.

Ты так же сбрасываешь платье,

Как лес на зимнем рубеже:

Так сам хотел бы написать я,

Но кто-то, кажется, уже.

Но и в ночной осенней буре,

Как и в родной литературе,

Что под цензурой чуть жива, —

Свои особые права:

Восторг, отчаянье, отвага

И состраданья робкий глас —

Неприкасаемый запас!

Так иногда на дне оврага

Торчит цветок в траве сырой —

Никем не видимый герой.

В младые годы очень быстро

Мгновенье страсти просвистит:

Порхнул порыв, блеснула искра —

Восторг, и сразу легкий стыд.

Конечно, юноша с годами

Привыкнет думать и о даме —

Но больше та пленяет нас,

Что кончит быстро… и не раз.

С годами, впрочем, в новой роли

Желал я крайности иной —

Чтоб дева робкая со мной

Делила «пламень поневоле»;

Но больше часа faire l’amour —

Ей-богу, это чересчур.

Любил Онегин это дело,

Бывал старателен и смел,

Пока ему не надоело;

Но тут он вспомнил, что умел.

Нужна особая настройка:

Все продолжалось ровно столько,

Чтоб оба вспомнили они

Навек утраченные дни.

Он без усилья, без насилья

Всего, чем грех бывает мил,

Достиг и с нею разделил;

Не так ли, впрочем, и Россия?

В момент прощального «курлы»

Мы ей особенно милы.

Вот афоризм тебе в подарок —

Прими, читатель-нелюдим:

Все в мире создано для старых,

А нужно только молодым.

Старик — счастливейший из граждан:

Им дух свободы не возжаждан,

Доволен малым, скудным сыт,

И счастлив тем уже, что ссыт.

Певец свободной Украины

Сказал, что русская среда

Героя любит лишь тогда,

Когда он примет вид руины;

А мертвый ей милей всего —

Ведь он пополнил большинство.

…Он после яростных движений

Еще с усилием дышал,

Как Таня молвила: «Евгений!

Но кто же прежде нам мешал?»

Он мог ответить ей бесстыже:

— Как — кто мешал? Да ты же, ты же! —

Но вспомнил, дурья голова,

Что сам отверг ее сперва.

Так, все мы в юности Панглосы:

Сомнений буря, слов метель…

А надо просто лечь в постель,

И разрешатся все вопросы!

Но это ясно в те года,

Когда… короче, никогда.

Он, приводя себя в порядок,

Заметил вдруг, что в двадцать лет

Нам после страсти часто гадок

Ее растрепанный предмет,

Но он с тяжелым умиленьем

Склонился вдруг к ее коленям

Полуседою головой,

Дыша, как молот паровой.

Она же, глядя лучезарно,

Давя предательскую дрожь,

«Онегин, ты еще хорош, —

Ему сказала благодарно. —

Смешно, что в бурях бытия

Так сохранились ты и я».

— Господь напрасно сил не тратит, —

Не поднимая головы,

Сказал Евгений. — Места хватит.

Он сохраняет все, увы.

Но знаешь, в бурях нашей были

Мы в среднем возрасте застыли:

Мечтал же некий идиот

Все заморозить… Ну и вот.

Он, верно, сам не различает,

Как наступает новый год:

Кто не жил — тот и не умрет,

А как умрет — не замечает.

И ты свежа, и я хорош…

Глядишь — и вовсе не умрёшь.

Но он услышал крик протеста,

Хотя и шепотом: «Оне…

Евгений! Нет живого места,

Живого места нет на мне.

О бездна! О насмешка злая!

Та жизнь, какую прожила я, —

Холодный, стыдный, скучный ад,

И ты — ты тоже виноват!

Ведь я-то с первого же взгляда

Про нас с тобою поняла,

Но оказалась немила:

Тебе напомнить — иль не надо?

И в грудь — седую уж почти —

Свои упёрла кулачки.

— Онегин! Этими руками

В плену постылого жилья

На Иртыше, потом на Каме

Сама белье стирала я!

Солила гриб, муку молола,

Сажала репу, сад полола!

Я, ими еле шевеля,

Варила суп из щавеля!

Онегин! нет такой работы,

Какую средь сибирской тьмы

Ни переделали бы мы.

Но как! ты плачешь? Что ты, что ты!

Не плачь, любимый, обо мне:

Теперь я счастлива вполне.

О, умереть рука с рукою,

На пике счастья, как в бою!

Но знаю — милостью такою

Немилость прежнюю свою

Наш Бог российский не отменит.

Он наши слезы мало ценит —

Не то б слезами русских всех

Мы первородный смыли грех.

Как, слыша этот вой вселенский,

Не выжечь вовсе этих мест?

Нет, лучший выбор — ранний крест,

И этот выбор сделал Ленский:

Как было сказано, Эжен,

Кто рано умер — тот блажен.

Нет, этой жизнью не горда я.

Такой высокою судьбой,

Разбитая, почти седая,

Я поменялась бы с любой.

Кой толк в борцах высоколобых?

Перешибешь ли плетью обух?

Ты жил, и у тебя жена,

А я стара — и не жила!

Mein Sein! Diese Worte Herz bewegen [4],

Как говорил один герой…

Да что ж такое, Боже мой,

Не плачь, пожалуйста, Онегин!

Не то от грусти и стыда

Мы не просохнем никогда.

— Свою я тоже ненавижу, —

Он еле слышно говорит. —

Что нажил я? Жену и грыжу.

Я безнадежный инвалид.

Пройдя и скуку, и бесчинства,

Теперь ценить я научился

Простые вещи и мечты,

Такие, кажется, как ты.

Но чувства главные таимы.

Хотя на нас лежит печать,

Но нам положено молчать…

Ужели только две руины

Среди безвыходной зимы

К любви пригодны так, как мы?

— Звезда виднее из колодца.

Любить способно большинство,

Когда ему не остается

Уже другого ничего.

Боюсь, что мы такая пара.

Конечно, этого удара

Супругу я не нанесу

И все оставлю на весу.

Мы будем видеться украдкой

Или не видеться… Пойми:

Тем невозможно быть людьми,

Кто сладил с главною загадкой.

Теперь мы вместе… но вдвоем

Мы вряд ли долго проживем.

Богов случайная оплошность

Дала нам блик судьбы иной,

Но Боже мой! какая пошлость

С любимым жить, как муж с женой!

Что хуже этого досуга —

Стареть в присутствии друг друга!

Какой достойный урожай!

Нет, погоди, не возражай.

Финалом русского романа

Не может быть счастливый брак,

И пусть все будет просто так —

Но не слащаво, не жеманно,

А просто — пара стариков

Нашла на старости альков.

Но ах! без этого финала —

Хоть нам, конечно, не в укор —

Как было бы смешно и мало

Все то, что было до сих пор!

Теперь во все вмешался фатум:

Своим величием косматым

Он вводит тему страсти той,

Что не сравнится с чистотой!

Подумай, как смешно все это —

Письмо, дуэль, разрыв, визит —

На фоне тьмы, что нам грозит,

На фоне общего сюжета —

Смертей, расправы без суда

И возвращения сюда!

Помимо всех романных правил —

Какие сам же создал я, —

Я их двоих бы и оставил

На высшей точке бытия,

Я мог бы, внукам в назиданье,

Им дать еще два-три свиданья,

Ввернув меж строчек, например,

Что знак реформы — адюльтер…

Но в недосказанности — сила.

Они не муж и не жена,

Судьба героев решена,

Судьба России… что Россия?

Она лишь фон для сильных чувств,

За большее не поручусь.

Ведь согласились мы отчасти,

Грызя изгнанья горький хлеб,

Что тема всякой сильной страсти —

Сплетенье сломанных судеб,

Преодоленье безъязычья.

Быть может, в том ее величье,

Что весь ее унылый срам —

Источник двух великих драм?

Как говорить без этой шири,

Что гулкий отзвук дарит нам?

И что — любой большой роман

Без бунта, ссылки и Сибири

Иль, может быть, еще войны,

Коль вы мужчиной рождены?

Итак, простимся. Навсегда ли?

Боюсь я этого «итак».

Герои Греции узнали:

Им не видать своих Итак.

Не подобает человеку

Входить в одну и ту же реку,

Но все они — одна вода.

Возможно, я вернусь сюда.

Любой роман, по воле Бога —

По сути, первого Творца, —

Хотя бывает без конца,

Не может быть без эпилога,

А до него моя река

Не донесла меня пока.