Любой, кто долго, слишком долго сидел на берегу мелкой и теплой русской реки, глядя на березу на противоположном берегу, всматривался в ее ствол, похожий, как говорится в одном важном стихотворении, на древнюю рукопись, свернутую в рулон текстом внутрь, любой, кто замечал, как эта береза начинает двоиться, троиться — и вот она уже не береза, а белотелая сказочная красавица, лесная кикимора, ведьма, сирена, пожирательница душ, любой, кто видел, как дрожит и зыблется полный зудящими комарами воздух, и вот уже в нем теряется, размывается понятный контур вещей и все оказывается не тем, чем представляется, — любой, говорю я, кто долго сидел летом на берегу русской реки и начинал задыхаться во влажном, уютном тепле русской утробы, когда вот уже вам кажется, будто вы не можете встать и навсегда здесь останетесь, растворитесь в полусне русского полудня, как в бесконечно длинной и запутанной вступительной фразе русского романа с ее путаным «Синтаксисом» и размытыми «Гранями», любой, кто долго сидел, кто вообще долго сидел, потому что в России все сидят, долго запрягают и никуда не едут, любой, кто долго сидел на берегу русской реки и вглядывался в двоящуюся и троящуюся, на глазах творящуюся реальность, не мог внятно ответить, зачем он тут так долго сидит и какого черта думает высидеть.

Кто дочитал этот абзац и не бросил чтение, может двигаться дальше. Мы отсеяли всех, кто нам не нужен, и можем наконец серьезно поговорить с теми, кто нужен.

Однако любой, кто сидел достаточно долго — неважно где, но предположим для красоты, что на берегу летней русской реки, — понимает, что в России есть две версии всего, включая пейзаж. Одна является официальной и насквозь лживой. Вторая — диссидентской и еще более лживой, потому что позиционирует себя как истинная, но к реальности имеет еще меньше отношения, чем первая. В частности, вторая версия предполагает, что если все устроить правильно, то может быть хорошо. Борьба этих версий, как бесконечная схватка нанайских мальчиков, призвана только отвлекать внимание от главного: от того устройства России, в котором все уже хорошо, — точно так же, как и борьба нанайских мальчиков лишь маскирует тот сенсационный факт, что никаких нанайских мальчиков нет, а есть две шубы и один дядя [1].

Согласно первой версии, официальной, в России все плохо, и так и надо, и это хорошо. Согласно второй, в России все плохо, но может быть иначе. Истина заключается в том, что в России все и так уже правильно, но коль скоро она играет чрезвычайно важную роль в геополитическом устройстве мира, в его антропоморфной картине, то знать об этом никому особенно не надо, чтобы не лезли всякие. Согласно первой версии, французский маркиз Астольф де Кюстин приехал в Россию потому, что любил путешествовать и хотел проследить, как абсолютная монархия способствует чистоте нравов, поскольку сам он был абсолютный монархист. Согласно второй, французский маркиз Астольф де, как было сказано, Кюстин приехал в Россию, чтобы тайно собрать сведения об одной из самых закрытых мировых деспотий и поведать потрясенному миру, насколько православие хуже католичества. Истина же состоит в том, что французский маркиз Астольф де, как мы уже запомнили, Кюстин был разнузданным гомосексуалистом и искал достаточно дикую страну, где можно было бы безнаказанно предаться утехам с красивыми русскими мужиками, находя для этого тихие уютные бани и не вызывая общественного осуждения. Один этнограф тоже всем рассказывал, что ездил к дикарям с целью изучения и облегчения их быта, а также, возможно, миссионерского просвещения, но истина заключается в том, что он был человек лунного света, как называл их один нумизмат, косивший под египтолога. Ездил он к дикарям потому, что папуасы были стройны, мускулисты, неприхотливы и не препятствовали ему безнаказанно резвиться даже без необходимости искать подходящую баню — что и привело к появлению в российском квир-сленге специального термина «папуас» и даже «папуаст». И посейчас можно услышать в частном разговоре: этот из папуасов, то есть — с соответствующим лукавым причмоком — из НАШИХ. Движение НАШИ обозначает то же самое.

И ведь что самое интересное — никто особенно не скрывался. Вот что пишет страстный маркиз в своем четырехтомном труде «Россия в 1839 году», что означает на квир-сленге «Как я помылся»: «Народ здесь красив; чистокровные славяне, прибывшие вместе с хозяевами из глубины России или ненадолго отпущенные в столицу на заработки, выделяются светлыми волосами и свежим цветом лица, но прежде всего — безупречным профилем, достойным греческих статуй; восточные миндалевидные глаза, как правило, по-северному сини, а взгляд их разом кроток, мил и плутоват… золотистые пушистые усы топорщатся надо ртом безупречно правильной формы, в котором сияют ослепительно белые зубы, почти всегда совершенно ровные, но иной раз остротой своей напоминающие клыки тигра или зубья пилы… Женщины из народа не так хороши; на улице их немного, а те, кто мне попадались, мало привлекательны; вид у них забитый. Странная вещь! мужчины заботятся о своем туалете, женщины же относятся к нему с небрежением… У простолюдинок тяжелая поступь; ноги их обуты в уродливые сапоги грубой кожи; и лица, и стан их лишены изящества; даже у молодых землистый цвет лица, особенно бросающийся в глаза на фоне свежих лиц мужчин. Во всех классах русской нации красивые мужчины встречаются чаще, чем красивые женщины, — что отнюдь не мешает обнаружить и среди мужчин множество плоских, лишенных выражения физиономий. До сих пор я ни разу не встречал на улице простолюдинки, которая бы показалась мне красивой; подавляющее же большинство их, по-моему, на удивление уродливы и до отвращения нечистоплотны. Странно подумать, что именно они — жены и матери мужчин с такими тонкими и правильными чертами, с греческим профилем, так изящно и гибко сложенных, как видишь это даже в низших классах русской нации. Нет ничего прекраснее русских стариков — и ничего ужаснее старух».

Ну! чего вам еще надо? каких еще откровений? Но официальной версией было, конечно, создание рекламного буклета для абсолютной монархии, и потому абсолютный монарх его принял и даже ему благоволил. Однако с каждой новой сказанной им фразой, с каждым новым оборотом разговора на безупречном, хотя и несколько вульгарном французском языке — так болтали санкюлоты, а не дворяне, — Астольф убеждался, что в России все действительно не то, за что себя выдает. Так и этот сорокатрехлетний монарх, о котором говорили, будто от взгляда его светские женщины падали в обморок. В действительности он был да, ужасный красавец — именно красавец и именно ужасный, то есть тот, к ногам которого хочется пасть и лобызать сапоги; но чем далее они говорили, тем яснее становилось Кюстину, что перед ним превеселый малый и даже то, что в Париже называется mauvais sujet или даже lutin, то есть юноша с причудами, любитель пригласить на интимную вечеринку вторую пару или даже специально обученную chien pour du plaisir. Он был весел без принуждения и дружелюбен без искусственности. Он вел себя как один из немногих людей, кому в России было нечего бояться, что при его положении и сложении было отчасти даже естественно. Ну-ну, мой милый, спросил он фамилиарно, как вам наша Россия? Ваше величество с полным правом могли бы сказать «моя Россия», произнес де Кюстин с должною учтивостию, полагая, верно, что величеству будет приятно.

Нет-нет, лукаво погрозил ему пальцем самодержец и взял из бонбоньерки засахаренный орех, приглашая французского гостя сделать то же. «Моя» пусть говорит тиран, пусть так говорит Наполеон, который кончил тем, что стал узником Cвятой Елены, самым популярным пациентом желтых домов и даже тортом. Ce n'est pas notre chemin, nous irons dans l'autre sens. Я вам скажу, а вы это запишите в тетрадочку и распространите или просто запомните. Искусство управления, мой милый, заключается в том, чтобы проследить особенности страны и соответствовать им, а не в том, чтобы ломать эти установления об колено. Надобно просто понять, в чем ваша страна лучше всего, и если она хорошо чирикает, то не заставлять ее мурлыкать, как говорите вы, французы; faire lui ronronner. Записали? Отлично. Можете цитировать, но, разумеется, со ссылкой. У нас в России ссылка первое дело, — и он засмеялся, показав прекрасные белые зубы. Ах, ах, ах, подумал про себя де Кюстин.

Они болтали очень мило, император никуда не торопился, и французский гость настолько осмелел, что сказал с фальшивой, как все французское, скорбью:

— Нельзя не пожалеть, ваше величество, о том, что погиб в расцвете лет выдающийся поэт Пушкин. Я сам не мог вполне насладиться им по-русски, но люди знающие — например, воспитатель его высочества наследника — говорили мне с совершенною доверительностью, что он был русский Гёте и значительно больше, чем русский Байрон. Между нами говоря, Байрона я не очень.

— Погиб? — переспросил Николай с выражением непередаваемого изумления. — Мой милый, хорош бы я был император и самодержец всероссийский, если бы у меня под носом, в столице, первого русского поэта и оригинального мыслителя подстрелили из-за бабы, как зайца.

Лицо императора нахмурилось, и де Кюстин понял, что распространителю подобной информации не поздоровится.

— Но ва-ва-ваше величество… — проговорил он, трепеща.

— Повторяю, хорош бы я был, — сказал император, просветлев и милостиво улыбаясь. — Но он, как вы знаете, был не только мой поэт — я даже иногда называл его «мой Пушкин», — он был моим интимным другом, не в том, разумеется, смысле, в каком это иногда понимали в нашем Лицее, но в том, что я делился с ним заветными мыслями и многие из них его вдохновляли. Ведь именно я однажды сравнил его с последней тучей рассеянной бури, и он совершенно согласился, сказав: пора, брат, пора.

Де Кюстин окончательно перестал что-либо понимать.

— Я, разумеется, слышал, ваше величество, что Пушкин — как вы изволили выразиться, ваш Пушкин — получил образование в Лицее, называвшемся также императорским. Но насколько мне известно, этот лицей, основанный для вашего величества, был впоследствии предназначен для отпрысков аристократии, а вам решено было дать домашнее воспитание.

— Слушайте, Астольф, — сказал император совершенно уже запанибрата. — Вы читать умеете? Хорошо, допустим, вы не читаете по-русски; но кто-нибудь может же вам перевести? Почему в послании, которое он всем нам направил из своей деревни в октябре двадцать пятого года, содержится странный тост «так выпьем за царя»? Все уже знали, что frère Alexandre хочет отойти от дел, раскаяние за papa и все вот это. Он меня знал с одиннадцатилетнего возраста. Он отлично понимал, кто будет царем. Надо вам заметить, я этот сигнал услышал и уже в сентябре следующего года пригласил его на коронационные торжества. Мы тогда отлично побеседовали и, между нами говоря, bu très beaucoup. И если вам удастся встретиться с кем-нибудь из первого выпуска Царскосельского лицея, спросите его о нумере тринадцатом, он наверняка вам сообщит много любопытного. А почему тринадцатый? А потому что я один не побоялся его носить, суеверия с детства были мне совершенно чужды.

В этот момент Николай подумал: эх, не зря меня в детстве дразнили Николка-врушка, то есть Николка, который врет и сам же верит; ну вот чего это ради я соврал про нумер тринадцатый? Ведь я не обучался в Лицее, максимум слушал иногда Куницына, а Николку-врушку придумал Мишенька, за что и был поколочен, несмотря на разницу в два года, которую я, как истинный рыцарь, обязан был учитывать. Мишенька был неистощим на добрые шутки и веселые прозвища, но после того случая поклялся мне в вечной верности. Весьма возможно, что и для меня, и для Мишеньки лицей был бы благотворен; но кто мешает мне думать, что я в самом деле там был? Не я ли в конце концов угадал его истинное предназначение, когда вся комиссия Сперанского еще не знала, что с ним делать?

Все это пронеслось в его голове весьма быстро, ибо соображал он, надо признать, скорее всех в империи, что и подало Пушкину повод прозвать его le seul européen.

— Ваше величество поистине умеет удивлять, — пролепетал де Кюстин, совершенно забывший, на каком он свете. Узнать, что Пушкин жив, причем, всего вероятнее, спасен при непосредственном участии императора, было полдела; но узнать, что император лично получил образование в либеральнейшем из европейских лицеев и посещал его тайно, с ведома нескольких высших сановников, было уже выше его сил. Вдобавок к этому третьей сенсацией оказалось то, что теперь и он, де Кюстин, был посвящен в главную российскую тайну, а следовательно, возвышен в собственных глазах до того состояния, какое едва ли могло выдержать без перегрева его собственное воображение. Всякое бывало с де Кюстином — подвергался он и ограблению, и избиению со стороны солдат, оскорбленных его ухаживаниями, и путешествовал по Италии, далеко не столь цивилизованной, как прочая Европа, — но никогда еще он не был конфидентом европейского самодержца, и мелькнула у него даже самолюбивая мысль, не прельстила ли императора, тайного единомышленника, его свежесть и элегантность; но мысль эту он отогнал, будучи человеком редкой трезвости.

— Вы еще более удивитесь, — сказал Николай, — когда я поведаю вам главное; но уж удивлять так удивлять. Мне в самом деле желательно, чтобы ваша книга открыла Европе глаза на могучего полуазиатского соседа. Нам многажды еще предстоит удивлять вас, и настала пора, кажется, открыть вам глаза на тайну rivière noire.

— Чёрная речка? — ахнул де Кюстин. — Но это место роковой дуэли…

— А возможно, — сказал император многозначительно, — и проплыть по ней самому.

И если бы де Кюстин в эту минуту лишился чувств, он, чем черт не шутит, так и не узнал бы величайшего секрета империи, без знания которого вообще ни о чем судить невозможно; но дух его оказался крепок, и Николай приступил.

— Вообразите себе 20 октября 1811 года, — сказал он доверительно. — Накануне открылся Царскосельский лицей, но у нас в России считается, что истинной датой исторического события является не день, когда оно произошло, а следующий день, когда за него наказали.

Де Кюстин угодливо улыбнулся. Это было и в самом деле не лишено.

— Но иногда за него и поощряли, — сказал император, разгрызая сахарный орех. — Профессор права Александр Куницын был невысок ростом, голос имел звонкий, а бакенбарды столь густые, что Александра нашего Пушкина, желавшего ему подражать, оные бакенбарды пленили раз навсегда. Он говорил вступительное слово при открытии Лицея. Не знаю, насколько поучаствовал любезный братец в его составлении или же Куницын сам так глубоко проник в его замыслы, но он ни разу в этой пятнадцатиминутной и весьма увлекательной речи не упомянул имени действующего императора, начинателя всего дела. Директор лицея Малиновский сказал, что не сносить ему головы, и потому, когда Куницына на следующий день вызвали во дворец, никто не ожидал не только триумфального, но даже и попросту благополучного исхода. Однако, как вы успели заметить, члены нашей семьи умеют удивлять.