Всё началось в тот момент, когда я поняла, что в кабинете подозрительно тихо.

Любой нормальный человек, не знакомый с Барсиком, счёл бы это прекрасной новостью. Возможно, даже подумал бы, что ему наконец-то повезло, что можно спокойно поработать, не отвлекаясь на кошачьи выходки. Но я - нет. За два с половиной года совместной работы, за бессонные ночи и вылазки на кафедру ради спасения документов я усвоила простую, но очень важную истину: если Барсика не видно и не слышно, значит, где-то происходит катастрофа. Не мелкая неприятность, не бытовое неудобство, а самая настоящая, масштабная катастрофа с возможными разрушениями, жертвами и последующим разбирательством.

Мы вернулись с репетиции экспедиции накануне вечером - уставшие, но довольные, с запахом костра и сосен, въевшимся в одежду. Всю обратную дорогу я сидела у окна и смотрела, как закатное солнце окрашивает поля в оранжево-розовые тона, и впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой. Почти спокойной. Данила сидел на заднем ряду и что-то обсуждал с Максимом, и его смех время от времени разносился по салону, заставляя меня невольно улыбаться. Барсик спал на коленях у Вяземского, свернувшись калачиком, и даже он казался расслабленным и довольным.

Но утро следующего дня показало, что иллюзия спокойствия была обманчива.

Я медленно подняла голову от ноутбука, отрываясь от отчёта, который пыталась дописать уже второй час. В кабинете стояла та особенная тишина, которая бывает только в пустых помещениях - без шуршания, без дыхания, без движения. Я осмотрела кабинет. Подоконник, на котором обычно дремал кот, подставляя пузо утреннему солнцу, пустовал. Моё кресло, которое он считал своей законной собственностью, тоже было пустым. Шкаф, где он иногда прятался от студентов, отзывался пустотой. Даже коробка с архивными документами, которую кот особенно любил использовать в качестве лежанки - наверное, потому, что бумаги были тёплыми и пахли пылью истории, - тоже пустовала. Ничего. Ни хвоста, ни уха, ни даже намека на присутствие рыжего тирана.

Нехорошо. Очень нехорошо.

- Барсик? - позвала я, прислушиваясь.

Тишина. Только гул вентиляции и где-то далеко, за стенами, голоса студентов.

- Барсик, если ты опять залез в вентиляцию, предупреждаю сразу - я туда не полезу. У меня вчера была тренировка по выживанию в лесу, и я не собираюсь продолжать её в системе воздуховодов.

Тишина. Или мне показалось, что где-то за стеной раздался лёгкий шорох, но он тут же стих.

Я встала. Заглянула под стол - там стояла пыльная коробка с какими-то старыми журналами и больше ничего. Под шкаф - там валялась закатившаяся ручка, и больше ничего. За шторы - там было окно и подоконник, на котором лежал мой свитер, который я забыла, и больше ничего. Под батарею - там было темно и пыльно, но кота там не было.

Ничего. Кот исчез. Испарился. Растворился в воздухе, как дрон Максима на репетиции, только без возможности найти его на соседней сосне.

Через двадцать минут исчезновение приобрело официальный статус.

Потому что Мария Ивановна в библиотеке тоже не видела Барсика. Она его не видела с самого утра, и это, по её словам, было «ненормально, противоестественно и подозрительно». А это уже было серьёзно - если Мария Ивановна, главный библиотекарь нашего университета и, по совместительству, главный наблюдатель за всеми передвижениями кота, не видела его, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

- Утром приходил, - сообщила она, тревожно поправляя очки и хмуря брови. - Сидел возле каталога, как обычно, и мешал студентам работать. Выглядывал из-за стеллажа и смотрел на них так, будто они нарушали его личное пространство.

- Как обычно.

- Потом ушёл.

- Куда?

- Если бы я знала, Алиса Витальевна, я бы уже получила звание заслуженного котоведа России, - сказала она с неподдельным сожалением. - И, возможно, защитила бы диссертацию по кошачьей психологии.

Мы переглянулись. В её глазах я видела искреннюю тревогу - Мария Ивановна любила Барсика так, как любят только тех, кто разделяет с тобой рабочие будни уже много лет.

Ситуация становилась неприятной. Кот никогда не пропадал надолго. Он имел привычку исчезать на час-другой, но всегда возвращался, всегда появлялся в самый неожиданный момент, обычно с видом человека, который только что решил мировые проблемы. Но сегодня он не появлялся, и это было странно. Беспокойно. Тревожно.

Ещё через полчаса о пропаже знал весь корпус. Студенты, которые узнали новость, передавали её друг другу с такой скоростью, с какой обычно передают сплетни о профессорах. К обеду - весь университет. К трём часам дня поисковая операция приобрела масштабы федерального проекта.

Студенты обследовали аудитории - они заглядывали под парты, проверяли ящики, заглядывали за доски. Лаборанты проверяли подвалы - с фонариками и в рабочих халатах, будто искали не кота, а пропавший артефакт. Библиотекари осматривали стеллажи - с особенной тщательностью, как будто Барсик мог спрятаться между томами энциклопедий. Кафедра истории временно перестала заниматься историей. Все искали Барсика. Даже те, кто обычно жаловался на него, что он ворует бутерброды и шуршит на совещаниях, теперь с энтузиазмом участвовали в поисках.

Я стояла в коридоре и смотрела, как группа третьекурсников изучает пространство под лестницей на первом этаже. Они ползали там, как спецназ, переговариваясь шёпотом:

- Ты видишь что-нибудь?

- Нет, но тут пахнет котом.

- Ты уверен?

- Абсолютно. Я знаю запах Барсика. Он пахнет историей и наглостью.

- Это не научный подход.

- Это эмпирический подход, Ваня.

Я вздохнула и покачала головой. Поиски продолжались.

- Это ненормально, - пробормотала я, наблюдая, как ещё одна группа вооружилась фонариками и отправилась проверять туалеты.

- Конечно ненормально, - согласился Вяземский, который стоял рядом и наблюдал за происходящим с видом человека, который уже всё видел, но каждый раз удивляется человеческой способности создавать драму из ничего. - У нас научное учреждение. Мы должны заниматься раскопками, а не поиском рыжего террориста, который в очередной раз решил испытать нашу нервную систему на прочность.

- И что вы делаете?

- Руководитель обязан лично контролировать операцию, - ответил он с абсолютно серьёзным лицом. - Это мой долг перед наукой.

- Наукой?

- Котоведением, - уточнил он, и я заметила, как уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.

К четырём часам дня появился Данила.

Я даже не удивилась. В последнее время я перестала удивляться его появлениям - он появлялся ровно в те моменты, когда я меньше всего ожидала его увидеть, но больше всего нуждалась в его присутствии. Просто в какой-то момент я услышала знакомый голос в коридоре - он что-то спрашивал у студентов, и те оживлённо махали руками, показывая направление.

Он вошёл в кабинет, не постучавшись, и я подняла на него глаза. На лице у него было выражение человека, который услышал что-то важное и немедленно примчался разбираться.

- Что случилось? - спросил он, оглядывая мою тревожную физиономию.

- Барсик пропал, - сказала я, чувствуя, как в голосе появляется усталость.

- Давно?

- Четыре часа назад.

Пауза. Данила нахмурился, и его лицо стало серьёзным. Он почесал затылок, что-то обдумывая.

- Плохо, - сказал он, и прозвучало это как очень серьёзный диагноз.

- Спасибо за экспертное заключение, - усмехнулась я.

- Всегда пожалуйста, - ответил он, и на его лице мелькнула та самая мальчишеская улыбка, которую я так хорошо знала.

Он снял рюкзак, бросил его на стул и огляделся по сторонам, словно сканируя пространство на предмет возможных улик.

- Где последний раз видели?

Я неожиданно поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Потому что Данила говорил о поисках кота так, будто расследовал международное преступление. Он был серьёзен, сосредоточен, и в его глазах горел тот самый огонёк, который появлялся у него, когда он решал какую-то сложную задачу.

- В библиотеке, - ответила я. - Мария Ивановна видела его утром. Он сидел возле каталога и мешал студентам.

- Понял, - кивнул Данила. - Исходная точка известна. Есть ещё какие-то зацепки?

- Только то, что он куда-то пошёл.

- Это уже что-то.

- Серьёзно?

- Да. Коты всегда ходят куда-то с определённой целью. У них нет случайных передвижений.

- Откуда вы знаете?

- У бабушки дома три кота. - Данила улыбнулся. - Я эксперт по кошачьей психологии. Неофициальный, но очень опытный.

К пяти часам дня штаб поисковой операции разместился в кабинете Вяземского. Это было логично - кабинет был самым большим, с длинным столом, за которым можно было разложить карты и планы. На доске даже появилась схема корпуса с отмеченными точками, где видели Барсика в последний раз. Максим её нарисовал - с такой тщательностью, будто это был план военной операции. Ольга подписала все кабинеты и коридоры, аккуратно выводя названия печатными буквами. Вяземский комментировал происходящее с видом генерального штаба.

- Последнее подтверждённое появление объекта - библиотека, - объявил Вяземский, указывая указкой на схему.

- Почему он объект? - спросил Данила, приподнимая бровь.

- Потому что субъектом он быть отказался ещё в прошлом году, когда в очередной раз съел чужой бутерброд и не признал своей вины, - ответил Вяземский с абсолютно серьёзным видом. - Мы его классифицировали как объект для упрощения документооборота.

- Справедливо, - кивнул Данила, не сдерживая улыбки.

Данила стоял возле окна, скрестив руки на груди, и смотрел на схему так внимательно, словно готовился к защите диссертации по топографии. Его глаза быстро двигались по линиям и точкам, словно он мысленно прокладывал маршруты, оценивал возможные укрытия, искал логические нестыковки.

- А склады проверяли? - неожиданно спросил он.

Я замерла. Внутри что-то ёкнуло.

- Какие склады? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

- С оборудованием, - ответил Данила, переводя взгляд с карты на меня. - Те, где хранится техника для гранта. В старом корпусе. Коты любят коробки. И тёплые места. И если он ушёл из библиотеки, то вполне мог направиться туда, где есть много укромных уголков.

Мы переглянулись. Потом посмотрели на Вяземского. Потом на Максима. Потом снова на Вяземского. Тишина в кабинете стала почти осязаемой.

- Никто не проверял склады? - осторожно уточнил Данила, оглядывая наши лица.

Молчание. Гробовая тишина.

- Господи, - выдохнула Ольга и закрыла лицо руками. - Мы такие идиоты.

- Я бы сказал «занятые люди», - поправил её Вяземский, - но да, мы идиоты.

Склад находился в старом корпусе, куда мы редко заглядывали - там было темно, сыро и пахло пылью и временем. Там и хранилось оборудование для гранта - всё подготовленное для отправки на экспертизу в Москву. Коробки, ящики, чехлы, кейсы, приборы, которые ждали своего часа, чтобы отправиться в научное путешествие. И, возможно, там же, среди этого богатства, прятался наш рыжий беглец.

Мы вошли внутрь целой делегацией. Вяземский - с фонариком в руке. Я - с телефоном, наготове позвонить в МЧС, если что. Данила - с той особенной решимостью, которая появлялась у него перед важным делом. Максим - с коробкой корма, чтобы заманить кота. Ольга - с фотоаппаратом, чтобы запечатлеть момент триумфа. Два аспиранта - на случай, если нужно будет кого-то подменить или поддержать. И Мария Ивановна - на всякий случай, потому что она была главным экспертом по поведению Барсика и отказывалась оставаться в стороне.

Внутри было прохладно. Пахло картоном и чем-то металлическим, каким-то техническим маслом, что ли. Солнечный свет пробивался через маленькие окошки под потолком, создавая на полу длинные косые лучи, в которых кружились пылинки. Мы прошли по центральному проходу, заглядывая в каждую коробку, проверяя каждый угол.

Первые пять минут ничего не происходило. Только тишина и шуршание наших шагов по бетонному полу. Я уже начала думать, что мы зря пришли, что Барсик где-то в другом месте, что наши поиски продолжаются.

Потом Данила остановился возле большой картонной коробки, которая стояла в углу. Он наклонил голову, прислушиваясь.

- Вы это слышали? - спросил он тихо.

- Что? - переспросила я, подходя ближе.

- Храп.

- Не может быть.

- Может.

Мы замерли. Я прислушалась, стараясь уловить что-то среди тишины. И действительно - из коробки доносилось тихое, довольное сопение. Ритмичное, спокойное, с лёгким похрапыванием, которое я узнала бы из тысячи других.

Несколько секунд стояла абсолютная тишина - никто не дышал, никто не двигался. Мы смотрели на коробку, как на саркофаг с древним артефактом. Потом Данила осторожно поднял крышку, стараясь не шуметь.

Внутри, свернувшись идеальным рыжим клубком между упаковочным материалом и защитным поролоном, спал Барсик. Его лапы были поджаты под себя, нос уткнулся в собственный хвост, и он тихо-тихо посапывал, иногда вздрагивая во сне. Даже не проснулся. Вообще. Продолжал спать так, будто это был самый обычный день, будто он не заставил весь университет перевернуться вверх дном.

Мария Ивановна ахнула, прижав руки к груди. Максим сел на ближайший ящик и начал смеяться - громко, от души, почти истерически. Ольга прислонилась к стене и закрыла глаза, тихо шепча что-то вроде «слава богу, слава богу». Два аспиранта переглянулись и заулыбались.

Вяземский долго смотрел на кота. Очень долго. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как в его глазах мелькает что-то тёплое.

Потом он произнёс:

- Этот мерзавец чуть не уехал в Москву вместе с оборудованием. Представляете, там бы его распаковали на экспертизе, и он бы вышел из коробки с видом главного эксперта.

Будто услышав своё имя, Барсик открыл один глаз. Жёлтый, сонный, слегка осоловелый. Посмотрел на нас с выражением глубокого недоумения, как будто мы его разбудили без уважительной причины. Потянулся, выгнув спину дугой, и его лапы разъехались в стороны, словно он разминался после долгого сна. Зевнул, показав острые белые зубы. И снова закрыл глаз, сворачиваясь обратно в клубок.

Как человек, которого разбудили без уважительной причины. Как главный эксперт по оборудованию, который только что потерял час своего драгоценного сна.

Вечером мы пили чай на кафедре.

Барсик лежал посреди стола, развалившись на всю свою длину, и выглядел как герой дня. Как ветеран спецоперации. Как человек, совершивший невозможное - проведший несколько часов в коробке и ни разу не проснувшийся, чтобы проверить, куда его везут. Его рыжая шерсть блестела в свете лампы, он периодически облизывал лапу и смотрел на нас с выражением глубокого превосходства.

Данила сидел напротив меня, крутя в руках чашку с чаем. Он улыбался, глядя на Барсика, и я видела, как его глаза теплеют.

Максим рассказывал всем подряд историю о том, как кот чуть не стал первым официальным участником гранта, который поедет на экспертизу. Он размахивал руками, изображал, как бы выглядела экспертиза с котом, и вся кафедра хохотала до слёз. Вяземский, улыбаясь, утверждал, что необходимо срочно оформить Барсику командировочное удостоверение - мол, он имеет полное право на оплату проезда и питания. Ольга грозилась включить его в смету экспедиции отдельной строкой - как «консультанта по упаковке и логистике». Мария Ивановна, сидя в углу с чашкой чая, уже придумывала, как Барсик будет рассказывать о своих приключениях в будущих поколениях.

Я слушала этот шум, этот смех, этот гам. Смотрела на людей вокруг - на Вяземского, который пытался сохранить серьёзное лицо, но не мог скрыть улыбки. На Максима, который уже придумал десяток смешных названий для «экспедиции Барсика». На Ольгу, которая фотографировала кота с каждым угла. На студентов, которые заглядывали в кабинет и просили показать пропавшего. На рыжего кота, который лежал на столе и делал вид, что все эти славословия - его законное право. На Данилу, который спорил с Максимом о том, можно ли считать сон научной деятельностью, и аргументировал это тем, что «сон - это важная часть исследовательского процесса, во сне приходят лучшие идеи».

Я слушала этот шум. И вдруг поймала себя на неожиданной мысли.

Последние месяцы были тяжёлыми. Слишком тяжёлыми. Бесконечные проверки, анонимные письма, слухи, шёпот за спиной, комиссии, которые ходили по кабинетам и задавали вопросы. Всё это высасывало силы, превращая каждый день в борьбу. Но сегодня, глядя на эту картину, я поняла, что рядом всё ещё остаются люди, которые готовы были перевернуть весь университет ради одного рыжего кота. Которые способны смеяться над абсурдностью ситуации. Которые не дают друг другу падать.

И почему-то именно это внушало надежду.

Наверное, потому что настоящая команда проверяется не грантами. Не победами. Не успехами. А тем, кто приходит первым, когда что-то теряется.

Я посмотрела на Данилу - на то, как он улыбается, как его глаза блестят в тёплом свете лампы, как он жестикулирует, доказывая свою теорию о кошачьем сне. И поняла, что в этой простоте, в этом тепле, в этом смехе есть что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит бороться. Даже когда вокруг война.

- Барсик, - сказала я громко, чтобы все услышали. - Ты просто гений. Ты объединил кафедру в едином порыве. Такого даже Вяземскому не удавалось.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, моргнул и снова закрыл.

- Он согласен, - прокомментировал Данила. - Он говорит: «Ну, я же старался».

Мы все засмеялись.

И в этом смехе было что-то важное. Что-то, что напоминало нам, зачем мы всё это делаем. Не ради грантов. Не ради проверок. Не ради побед. А ради вот этого. Ради того, чтобы быть вместе. Чтобы поддерживать друг друга. Чтобы не терять чувство юмора, даже когда вокруг хаос.

Вечер за окном темнел, зажигались фонари, и в кабинете горел тёплый свет, а мы сидели, пили чай и слушали, как Барсик рассказывает о своих приключениях (на самом деле он просто храпел на столе, но мы все решили, что он рассказывает увлекательную историю).

И это было лучшим завершением дня. Но стал чем-то большим. Чем-то, что мы запомним надолго.

Даже если завтра снова начнутся проверки и комиссии, сегодня мы были вместе. И этого было достаточно.