Если бы кто-нибудь несколько месяцев назад сказал мне, что в пятницу вечером я буду сидеть на полу квартиры с Анькой, в пижаме с дурацкими пончиками, с зелёной маской на лице, с кружкой какао в одной руке и креветочным чипсом в другой, я бы решила, что это последствия тяжёлой черепно-мозговой травмы. Или, как минимум, затяжного нервного срыва, который потребует срочной госпитализации в специализированное учреждение. Но жизнь, как выяснилось, давно перестала спрашивать моего согласия на любые, даже самые абсурдные сценарии. Особенно после того, как в ней появились Воронцовы - и все их бесконечные, запутанные, опасные последствия. И кафедральный кот на постоянном месте жительства, который, кажется, считал себя главным хранителем моего душевного равновесия.
К слову о коте.
После того случая в деканате - после того, как Сергей Александрович прижал меня к стеклу, а я, дрожащая и уничтоженная, убежала, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд - Барсик неожиданно и бесповоротно сменил прописку. Точнее, официально он по-прежнему числился главным историком факультета, почётным профессором кафедры древней истории, внештатным сотрудником и грозой студенческих бутербродов, безнаказанно воровал колбасу из буфета и спал на архивных папках с видом человека, который имеет на это полное моральное право. Но фактически уже третью неделю он жил у меня. В моей маленькой, тесной квартирке, где и без того едва хватало места для книг, но каким-то непостижимым образом нашёлся угол и для пушистого тирана.
Началось всё совершенно случайно. По крайней мере, я так себе говорила каждый вечер, когда ложилась спать, а кот устраивался в ногах, как живая грелка. В первый вечер после того, что случилось, я задержалась на кафедре допоздна - до самого закрытия, до того момента, когда охранник начал подозрительно поглядывать на меня и намекать, что пора бы и честь знать. Домой возвращаться не хотелось. Внутри было пусто и липко, как в комнате, из которой только что вынесли мебель. В университете тоже оставаться не хотелось - стены давили, воздух казался спёртым, а каждый шорох заставлял вздрагивать. Хотелось просто исчезнуть. Переселиться в Вересов, найти какую-нибудь заброшенную деревню, завести козу, выучить язык глухарей и никогда больше не общаться с людьми. Никогда. Ни с кем. Особенно с теми, кто носит фамилию Воронцов.
Барсик тогда каким-то непостижимым образом забрался в мою сумку. Я не помню, как это произошло. Помню только, что собирала разбросанные по столу бумаги, трясущимися пальцами складывала папки, чувствуя, как всё внутри меня дрожит мелкой противной дрожью, а потом услышала странное шуршание. Открыла сумку - а там кот. Сидел, свернувшись калачиком, с видом человека, который давно всё решил и не собирается обсуждать свои планы с кем-то ниже его по званию.
Я обнаружила его уже дома. Когда я щёлкнула замком и переступила порог своей маленькой прихожей, Барсик вылез из сумки с таким достоинством, будто это была его квартира, а я - всего лишь незваная гостья, которую он любезно решил терпеть из сострадания. Он обошёл моё жилище по периметру - медленно, сосредоточенно, с видом сотрудника Роспотребнадзора, проверяющего санитарные нормы, - фыркнул в углу, где я не успела вытереть пыль, с презрением глянул на книжный шкаф, забитый до отказа, и, убедившись, что условия более-менее сносные, съел половину миски корма - того самого, который я купила в ближайшем супермаркете на всякий случай, - и улёгся спать на диване. Прямо на моём пледе. Свернулся калачиком и засопел. И в этом сопении было столько уверенности, столько спокойствия, что я вдруг почувствовала - впервые за несколько дней - что могу выдохнуть.
На следующий день я собиралась отвезти его обратно. Надела пальто, взяла сумку, приготовилась к поездке. Потом ещё и на следующий - нашла тысячу причин отложить. Потом через неделю - и причины стали уже не просто тысячей, а целым архивом. А потом неожиданно выяснилось, что засыпать гораздо легче, когда в соседней комнате кто-то сопит. Храпит. Периодически падает с подоконника с глухим стуком и возмущённым мяуканьем. Кто-то живой. Тёплый. Настоящий.
Разумеется, дело было исключительно в заботе о пожилом животном. Я ведь ответственный человек, я не могу бросить старого кота на произвол судьбы, у него же возраст, ему нужно внимание и уход. Совершенно точно не потому, что после встречи с Сергеем Александровичем мне стало неуютно оставаться одной в пустой квартире, где каждый скрип отдавался в груди паническим стуком. И уж точно не потому, что я несколько раз просыпалась среди ночи от каждого шороха в подъезде, от каждого шага на лестнице, и мне казалось, что сейчас раздастся звонок, а за дверью - он. Нет. Абсолютно нет. Барсик просто временно находился на ответственном хранении. Уже двадцать третий день подряд. Я не считала. Правда.
- Ты понимаешь, что это самая нелепая ложь в истории человечества? - поинтересовалась Анька, выслушав моё странное объяснение, пока я перебирала книжки на полке и делала вид, что ужасно занята.
Барсик, развалившийся между нами на пледе - пузом кверху, лапами в стороны, как будто он только что выиграл войну - открыл один глаз. Взгляд был красноречивым. Я подозревала, что он тоже меня осуждает. И, кажется, наслаждается этим.
- Я не вру, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.
- Конечно.
- Он старенький. Ему нужен присмотр.
- Алис.
- Что?
- Этот кот пережил пять ректоров. - Анька загнула палец. - Два капитальных ремонта в главном корпусе. - Ещё один палец. - Три поколения студентов, которые пытались его украсть, и все провалились. - Третий палец. - И, возможно, лично присутствовал при падении Римской империи. С ним всё будет прекрасно. Он бессмертен. Он как таракан, только пушистый и с чувством собственного достоинства.
Я потянулась за креветочным чипсом, хрустнула им слишком громко, демонстрируя независимость.
- Просто ему у меня нравится.
- Конечно.
- Именно.
- Поэтому он спит у тебя на подушке?
- Один раз.
- Каждый день. - Анька посмотрела на меня с той особенной улыбкой, которая означала, что она уже всё поняла, всё знает и только ждёт, когда я сама признаюсь. - Алиса, у тебя на подушке появилась рыжая шерсть, которой не было раньше. На шерсть баскетболиста это явно не похоже. Это как если бы у тебя на телефоне появился чужой отпечаток пальца. Улики.
Я закатила глаза.
- Ты просто боишься оставаться одна, - сказала она, и голос её стал мягче, теплее, почти беззлобно.
- Не боюсь, - ответила я слишком быстро. Слишком громко.
- Поэтому спишь с кафедральным котом.
- Это звучит намного хуже, чем есть на самом деле.
- Намного хуже, - согласилась Анька, и в её голосе проскользнула такая материнская нежность, что я вдруг почувствовала себя маленькой и глупой.
Барсик перевернулся на спину, подставил пузо и захрапел с таким звуком, будто внутри него работал маленький трактор. Предатель. Абсолютно все в моей жизни сегодня были против меня.
- Посмотри на него, - продолжила Анька, указывая на кота пальцем. - Он уже считает эту квартиру совместно нажитым имуществом. Он уже мысленно переписал завещание. Я не удивлюсь, если завтра он начнёт требовать себе отдельную комнату и доступ к книжному шкафу.
Я покачала головой, но улыбка сама расползалась по лицу.
- Не шевелись, - приказала она, когда я попыталась поправить сползший кружок огурца на моем лице.
- Я и не шевелюсь.
- Ты моргнула.
- Люди моргают. Это физиология.
- Слабые люди. Настоящие женщины не моргают, когда на них огурцы.
Я сняла с глаза кружочек огурца и с негодованием посмотрела на подругу.
- Ты филолог. Ты не имеешь права рассуждать о силе.
- А ты историк. Ты до сих пор воюешь с людьми, умершими триста лет назад. - Анька подняла палец в назидательном жесте. - Мы все странные, просто по-разному.
Крыть было нечем. Поэтому я молча взяла ещё одну креветочную чипсину, хрустнула и почувствовала, как лёгкий солёный вкус разливается по языку.
Анька лежала рядом, завернувшись в плед как в кокон, и молчала. Подозрительно молчала. Я знала этот взгляд - отстранённый, направленный в потолок, с лёгкой морщинкой между бровей. Этот взгляд означал либо преступление, либо влюблённость. Или то и другое одновременно.
- Ну? - не выдержала я.
- Что ну?
- Ты уже двадцать минут смотришь в потолок как героиня французского артхауса. Ещё немного, и я начну искать рядом субтитры.
- Это называется рефлексия.
- Это называется улики, улыбнулась я.
Анька вздохнула. Тяжело. Театрально. С тем надрывом, который мог бы принести ей «Оскар» за лучшую женскую роль в драматическом кино. Я знала этот вздох - он означал, что сейчас начнётся что-то важное.
- Кажется, я влипла, - произнесла она, и голос её дрогнул на последнем слове.
Я повернула голову, убирая с лица остатки маски.
- Насколько сильно?
- Катастрофически.
- О.
- Именно.
Это действительно было серьёзно.
- Кто он? - спросила я, чувствуя, как внутри закипает любопытство.
- Почему сразу он?
- Потому что женщины тебя не интересуют. Ты это говорила триста раз, и я помню каждое слово.
- Справедливо. - Она снова вздохнула и перевернулась на бок, чтобы видеть моё лицо. - Его зовут Матвей.
- Уже плохо.
- Почему?
- Потому что ты знаешь имя. Ты никогда не запоминаешь имена, если человек тебе неинтересен. У тебя целая система: «вон тот, с бородой», «тот, который вечно в свитере», «парень с кафедры, который смешно чихает». А тут - Матвей. Это уже диагноз.
- Алис, это минимальное требование для симпатии.
- Для тебя нет. - Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. - Для тебя это уже серьёзно. Рассказывай.
Она помолчала, собираясь с мыслями, и я видела, как в её глазах загорается тот самый мягкий, тёплый свет, который появляется, когда человек думает о ком-то важном.
- И он реставратор. - Она произнесла это так, будто говорила о чём-то сокровенном.
- Исторических зданий?
- Да. Он восстанавливает старые особняки. Работает в центре. Он рассказывал, что однажды нашёл под слоем штукатурки фреску девятнадцатого века. Представляешь?
- Борода есть?
- Есть, - призналась она, и я увидела, как её щёки покрываются лёгким румянцем.
- Господи.
- Да, - выдохнула она, и в этом выдохе было столько обречённости, сколько может быть только у человека, который окончательно и бесповоротно влюбился.
- Очки?
- Иногда.
- Аня. - Я приподнялась на локте, чтобы видеть её лучше. - Ты влюбилась в человека, которого будто сгенерировал музейный отдел. Ты его не придумала? Он существует на самом деле?
- Знаю, - простонала она и уткнулась лицом в плед. - Я знаю. Это стереотипно. Это предсказуемо. Это звучит как сценарий дешёвой мелодрамы. Но он реальный. Он живой. И я...
Мы обе рассмеялись. Смех вырвался внезапно, громко, и Барсик даже приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на нас с неодобрением. Впервые за всю неделю мне стало легко. По-настоящему легко. Без мыслей о гранте. Без мыслей о Сергее Александровиче. Без тяжёлого кома в груди, который я носила с собой каждый день. Просто смех. Просто подруга. Просто вечер, в котором не было места страху.
- И в чём проблема? - спросила я, когда мы отдышались.
Анька помолчала, и я видела, как её лицо становится серьёзным. Смех ушёл, и на смену ему пришло что-то глубокое, что-то такое, что она обычно держала в себе.
- Я не хочу превращать человека в центр своей вселенной, - сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая взрослая, тяжёлая мудрость, что у меня перехватило дыхание.
Улыбка медленно исчезла с моего лица. Я смотрела на неё и видела не ту Аньку, которая вечно смеётся и драматизирует всё на свете, а ту, которая иногда просыпается ночью и думает о том, как устроена жизнь. Ту, которую я знала с первого курса, но видела лишь несколько раз.
- Это неожиданно взрослая мысль, - сказала я тихо.
- Не привыкай, - ответила она, но в голосе её не было обычной игривости.
- Поздно.
Она повернулась ко мне, и я видела, как в её глазах плещется что-то тёплое и немного испуганное.
- Просто знаешь... иногда нравится человек настолько сильно, что начинаешь строить вокруг него свою жизнь. - Она говорила медленно, будто пробовала слова на вкус, проверяя, не обожгут ли они. - Просыпаешься и думаешь о нём. Засыпаешь и думаешь о нём. Каждое сообщение от него - событие. Каждая встреча - праздник. А потом однажды просыпаешься и понимаешь, что своей жизни у тебя больше нет. Только его. Его интересы, его друзья, его расписание, его проблемы. А твои - где-то там, далеко, зарытые в сугроб, и ты даже не помнишь, когда в последний раз делала что-то только для себя.
Я молчала. Потому что прекрасно понимала, о чём она говорит. Хотя речь сейчас шла вовсе не о Матвее. Или не только о нём. Я смотрела на неё и видела себя - ту, которая тоже боялась раствориться в ком-то. Ту, которая знала, что такое отдавать себя целиком, а потом оставаться ни с чем.
- Так что пока я просто наблюдаю, - закончила Анька, и в её голосе послышалась решимость.
- Наблюдаешь?
- Да. Не бросаюсь в омут с головой. Не меняю расписание. Не отказываюсь от планов. Просто... смотрю. И жду. Позволяю себе чувствовать, но не позволяю этому чувству управлять мной.
- Это самый скучный способ влюбляться из всех существующих, - сказала я, и в голосе моём не было осуждения, только тёплая ирония.
- Зато безопасный.
- Безопасно только дома под одеялом. - Я хмыкнула и погладила Барсика по пушистому боку, и тот довольно заурчал. - И то не всегда.
- Верно, - кивнула Анька и посмотрела на меня с той особенной улыбкой, которая означала, что она видит больше, чем говорит.
Мы снова замолчали. Барсик начал храпеть - совершенно бесстыдно, громко, как маленький трактор, работающий на полную мощность.
Я посмотрела в окно, и в груди у меня было тепло. Не то тревожное, которое грызло изнутри последние недели, а другое - спокойное, уютное, как этот вечер. Как этот плед. Как рука Аньки, случайно коснувшаяся моей.
- Кстати, - неожиданно сказала она, и голос её прозвучал слишком невинно. Слишком легко, будто она бросала камушек в спокойную воду и ждала кругов.
Я насторожилась. Внутри что-то кольнуло - не больно, но ощутимо. Я знала этот тон, эту интонацию. Она что-то задумала.
- Что?
- Воронцов больше не пишет? - спросила она, и в этом вопросе было столько невинной заботы, что я сразу поняла: она хочет выведать что-то важное.
Я ответила слишком быстро.
- Нет.
Пауза.
- И не звонит.
- Нет.
Ещё пауза. Очень длинная. Очень подозрительная. Я чувствовала, как её взгляд прожигает во мне дыру, и мне хотелось спрятаться под плед, чтобы он не мог достать меня.
Я повернула голову. Анька уже смотрела на меня. Пристально. С тем сочувствием, которое бывает у патологоанатома, когда он видит труп и понимает, что тот уже никуда не убежит. В её глазах плескалось что-то одновременно насмешливое и грустное.
- Что?
- О боже, - выдохнула она.
- Что?!
- Ты скучаешь.
- Нет, - сказала я, но голос дрогнул.
- Да, - ответила она, и в голосе её была полная уверенность.
- Нет.
- Да.
- Нет.
- Алис. - Она произнесла моё имя мягко, почти нежно, и это было хуже любого крика.
- Что?
- Ты сейчас выглядишь как человек, которому отключили интернет. Ты сидишь и ждёшь, когда он снова появится, хотя прекрасно знаешь, что он может и не появиться. И от этого тебе тоскливо.
- Это разные вещи, - сказала я, но в голосе моём не было прежней убеждённости.
- Для тебя нет.
Я закатила глаза. Попыталась возмутиться. Но не смогла. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, куда я так старательно не заглядывала, было неприятное, липкое понимание. Прошла почти неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. И Данила действительно выполнил своё обещание. Не искал встреч. Не писал в мессенджеры. Не ждал после занятий у выхода, опираясь плечом на стену и делая вид, что просто случайно оказался рядом. Не появлялся возле кафедры с кофе в руках и своим мальчишеским, хулиганским взглядом. Не приносил в библиотеку книги, которые ему были не нужны. Не находил поводов. Не осложнял мне жизнь. Абсолютно. Безупречно. Он исчез из моего поля зрения так же внезапно, как и появился в нём.
И это почему-то раздражало гораздо сильнее, чем должно было. Гораздо сильнее, чем я могла себе признаться.
- Ну вот, - удовлетворённо заявила Анька, глядя на моё лицо, на котором, видимо, отражалась вся внутренняя борьба.
- Что вот?
- Наконец-то.
- Что наконец-то?
Она улыбнулась. Мягко. Совсем не так, как обычно - не насмешливо, не с подколкой, а по-настоящему тепло, с тем теплом, которое появляется у человека, когда он видит друга честным с собой.
- Теперь ты хотя бы честна сама с собой, - сказала она, и в голосе её звучало что-то очень взрослое, очень спокойное, отчего мне захотелось обнять её и никогда не отпускать.
И почему-то именно эта фраза напугала меня больше всего. Потому что она была правдой. А правда, как известно, всегда страшнее, когда её произносят вслух.