Густой туман расступался перед Мьёльниром нехотя.

Тор шёл по обледенелой равнине Нифльхейма, и под его сапогами хрустел иней, которому было больше лет, чем самому Асгарду. Молот в руке гудел низко и недовольно. Молнии в нём любили простор и чистое небо, а здесь не было ни того, ни другого. Здесь было только серое и белое нечто.

Где-то на самой границе восприятия начиналась Гиннунгагап — Первозданная Бездна. То место, где не было ничего ещё до того, как появилось само понятие «ничего». Тор её не видел. Он ощущал её как сквозящий холод, высасывающий тепло жизни из тела.

— Фафнир! — крикнул он, и голос ушёл в туман без отклика. — Я пришёл за тобой!

Туман дрогнул, но это не было движение внутри него. Просто сам туман решил, что больше не будет туманом, и стал чем-то иным — спиной. Длинной, бугристой, покрытой чешуёй цвета старого льда; того льда, что лежит в трещинах ледников и видел падение первых звёзд. Спина продолжалась и продолжалась, и Тор поймал себя на мысли, что ищет, где она кончается, а она всё не кончалась.

Когда проявилась огромная уродливая башка, Тор впервые за поход почувствовал укол сомнения. Интуиция воина говорила ему: отступи.

Голова Фафнира была размером с тронный зал во дворце Асгарда. Глаза как две бездонные впадины, в которых не было зрачков, а был только лёд, и в этом льду что-то медленно двигалось. Когда дракон открыл пасть, Тор увидел, что у него нет языка. Вместо него была лишь пустота. Тёмная, вязкая дыра, в которой чудился отзвук той Бездны, откуда Фафнир пришёл.

— Маленький, — сказал Фафнир.

Его голос не был обычным звуком. Слова звучали сразу внутри черепа, минуя уши.

— Маленький громовой детёныш. Зачем ты пришёл?

— Убить тебя, — ответил Тор. — Ты пожираешь миры.

— Я возвращаю тишину в мироздание. Миры — это шум.

— Тогда я заберу твоё право на это.

Тор отбросил последнюю тень сомнения. Локи рассказал ему о Фафнире вчера вечером в оружейной, небрежно. Хеймдалль, мол, увидел Древнего змея. Он откусывает и жрёт куски от реальности. Отец, мол, собирается посылать карательный отряд — Тора, Сиф, Воинов Трёх, может, и самого Локи. Но что такое ледяной змей для сына Одина? Так, червяк-переросток.

И тогда Тор сказал именно то, что от него ожидалось:

— Я и один справлюсь.

Что-то промелькнуло у Локи на лице, но Тор не разобрал, что именно, да и не стал разбирать. Локи всегда делал что-нибудь лицом, такой уж Локи.

Тор бросил Мьёльнир.

Бой был великолепен. Молот летал и возвращался, летал и возвращался, и каждый удар выбивал из шкуры Фафнира куски льда размером с колесницу. Молнии плясали на чешуе и оставляли чёрные ожоги. Дракон бил хвостом, и от каждого удара вздрагивали горы, а трещины в земле, казалось, раскрывались до самой Бездны, и из этих трещин тянуло таким холодом, что воздух над ними становился твёрдым.

Сын Одина был сокрушающим. Он побеждал.

И в тот момент, когда Мьёльнир в десятый или двадцатый раз вошёл Фафниру в череп между ледяными глазами, Тор понял, что побеждает уже по-настоящему. Дракон оседал. Огромная туша заваливалась на бок медленно, с треском и грохотом.

И тогда Фафнир открыл пасть в последний раз.

Тор стоял слишком близко. Он стоял так, как стоит победитель над поверженным врагом, наслаждаясь. Но в эйфории Тор забыл об одной простой вещи: у умирающего бывает время на последнее предсмертное движение.

Фафнир выдохнул.

Это не было обычное пламя, наоборот, это было отсутствие пламени. Отсутствие тепла, жизни, движения. Из пасти дракона потекло что-то, что не имело ни цвета, ни формы, и Тор не увидел это глазами, а почувствовал всем своим нутром. Холод Настронда. Дыхание берега мёртвых, которое в древних песнях называют «ветром, который сдувает имя».

Удар пришёлся в грудь.

Тор не упал. Он остался стоять, Мьёльнир всё ещё в руке, ноги расставлены, плащ за спиной, но что-то внутри него треснуло. Не кость и не сердце, а то, что у асов называется искрой, и его искра покрылась паутиной трещин, как стекло, в которое бросили камень.

Тор не успел как-то отреагировать или о чём-то подумать. Даже самая простая мысль, вроде «больно» или «холодно», не промелькнула. Было только искреннее удивление. А потом и его не стало.

Лишь чёрное ничто.

Где-то очень далеко, на грани слышимости, Тор различил тонкий звук. Его божественная искра, почти оторвавшаяся от связи с молотом, молнией, гневом и радостью, звучала как надорванная тетива. Искра замерзала. Замерзала в коконе, который Холод Настронда плёл вокруг неё виток за витком.

Тело Тора всё ещё стояло и дышало. Но внутри как будто больше не было самого Тора.

Искра трескалась.

И где-то в бесконечно далёкой пустоте Бездна повернулась и обратила на этот треск своё внимание.

* * *

В то утро Святослав Громов проснулся раньше будильника. С ним это случалось довольно редко, ведь он спал крепко, но именно сегодня внутри что-то не давало лежать. Никакой тревоги или плохого предчувствия. Просто ощущение, что пора вставать.

Он поднялся, поставил чайник, посмотрел в окно. За окном была обычная для средней полосы весна, которая называется весной только из вежливости: серое небо, серый снег, серый воздух между ними. Реку отсюда не было видно, её закрывал многоэтажный дом, который пятнадцать лет назад строили без его участия и поэтому построили криво, но Святослав всё равно чувствовал реку. Он работал с водой тридцать лет и научился ощущать её спиной, не глядя.

Сегодня вода была плохая. Он это знал, ещё даже не доехав до плотины.

В квартире было тихо. Кот спал на батарее. Жена спала на старом кладбище за городом уже двенадцатый год, и Громов давно привык к пустой половине кровати. Детей у них с женой не получилось, а второй раз он жениться не стал; не видел в этом смысла. Загружал себя работой, которой всегда хватало: отчёты, чертежи, расчёты для области, которые он делал теперь почти бесплатно, потому что его мнение всё ещё иногда спрашивали, и было бы неправильно не дать ответа.

Он выпил чай, стоя у окна. Натянул кофту, потом свитер, потом старую рабочую куртку, на которой левый рукав был протёрт сильнее правого; он тридцать лет снимал перчатки именно левой рукой, всегда. Машина завелась тяжело. Он ехал медленно; апрельский лёд на дорогах коварный, притворяется простым мокрым асфальтом.

На плотине его уже ждал Корнеев.

— Слава, — сказал Корнеев вместо «здравствуйте». — Сброс.

— Большой?

— Средний. Но третий за неделю.

Святослав кивнул. Они пошли смотреть.

Плотина стояла на реке, которая в эти дни вела себя как подросток; то ленивая, то взрывная. Зима копила снег в верховьях, весна его быстро отдавала, и каждый сброс воды означал, что где-то ниже по течению лёд ещё казался крепким снаружи, но вода под ним уже не та. Громов знал свою реку наизусть. Он знал, где течение ускоряется или замедляется, где под видимым льдом лежат полыньи, которых не должно быть, но они есть.

Он составил для области карту таких мест восемь лет назад. Карту приняли к сведению. Знаки расставили в двух точках из одиннадцати, а на остальные не хватило бюджета, и потом про неё тихо забыли.

— Сегодня будет тёплый день, — сказал он Корнееву, глядя на небо. — К полудню до пяти градусов. Лёд на излучинах поплывёт.

— Думаешь, надо людей предупредить?

— Думаю, надо. Я заеду в школу по дороге обратно.

Они проработали до трёх. Святослав осмотрел шлюзы, сверил журналы, спокойно выписал Корнееву замечание и поехал обратно. По дороге он действительно заглянул в школу, нашёл завуча, попросил передать классным руководителям, чтобы дети сегодня и завтра не выходили на лёд. Завуч покивала. Святослав увидел по её лицу, что она передаст это в третью очередь, после чего-то более срочного, и что на самом деле никто никому ничего не скажет.

Он вышел из школы и пошёл к машине, которая стояла у реки.

Громов услышал крик. Он не был похож на визг или плач, это был короткий, удивлённый звук, который издаёт ребёнок, когда у него случилось что-то непонятное. Святослав, столько лет работавший с водой, понял всё за полсекунды: голос пришёл с реки и больше не повторился.

Он побежал к берегу быстро насколько мог.

На льду было четверо детей.

— Где? — крикнул Святослав.

Они показали. Полынья была небольшая, примерно метр на полтора, и это была та самая полынья, которую он отметил в своей карте восемь лет назад. Точка номер семь. Излучина, ускоренное течение, тонкий лёд, уносит под лёд за тридцать-сорок секунд.

— Уходите на берег. Бегом. По своим следам.

Они побежали. Святослав знал, что детям можно бежать; они весят меньше тридцати-сорока килограмм, и для них этот лёд как твёрдая земля. А вот для него, ста двадцати килограммов в одежде, — уже нет. Он мог пройти там, где они пробежали, но только медленно, ползком, распределяя вес. Иначе нельзя.

Громов сбросил куртку и шапку. Ботинки снимать не стал, каждая секунда на счету, и расшнуровывать ботинки — это минута, которой нет. Ботинки утянут вниз, но их можно попытаться сбросить уже в воде. Он лёг на лёд и пополз.

Лёд под ним стонал. Это был глухой, короткий звук, который Святослав слышал в своей жизни много раз и не любил никогда. Он дополз до полыньи и заглянул в неё.

Подо льдом было суматошное движение. Не очень глубоко, в полуметре от поверхности виднелась куртка ребёнка. Святослав опустил руку в воду — холод ударил по запястью так, что мышцы сжались сами, без приказа, — и поймал капюшон. Он тянул осторожно. Если рвануть неаккуратно, куртка может соскользнуть, и тогда ребёнок уйдёт под лёд уже насовсем.

Голова мальчика появилась над водой. Глаза были открыты, рот тоже, и Громов увидел, что мальчик ещё в сознании, ещё борется, смотрит на него и верит, что взрослый сейчас всё исправит.

— Держись за край, — сказал Святослав. — Я тебя вытащу. Сейчас.

Он перехватил мальчика подмышками и выдернул его из воды одним слитным движением; у Святослава всегда была сила, он был крупный мужчина и в свои пятьдесят пять не растерял её. Он толкнул мальчика по льду, плашмя, в ту сторону, откуда они пришли.

— Ползи. По следам. До берега не вставай.

Мальчик пополз.

И в эту секунду лёд под Святославом подломился.

Это было предсказуемо. Лёд, который выдержал его на пути сюда, теперь, размокнув от тепла его тела, вес уже не держал. Он провалился сразу по грудь, и вода накрыла его также, как накрывает дверь, захлопнутая ветром: одним резким движением, без предупреждения.

Холод не принес боль. Холод ошеломлял. Он заходил в тело со всех сторон одновременно, и Святослав почувствовал, как мышцы груди начинают сводить от того, что тело пытается сжаться вокруг сердца, защитить его, и не справляется.

Громов попробовал выбраться. Локти на лёд, рывок, подтянуться. Лёд обломился. Ещё раз — обломился ещё дальше. Святослав работал спокойно, методично, как привык работать в плохих ситуациях, но он уже знал: обломится ещё два раза, и он перестанет чувствовать кисти. А потом течение.

Где-то далеко, на берегу, кричали.

Он успел оглянуться один раз; мальчик дополз до твёрдого льда, кто-то из взрослых уже тянул его дальше.

Потом течение взяло его за ноги и потянуло.

Святослав сопротивлялся до последней секунды, он не переставал, но сопротивляться было уже нечем. Сердце сбоило. Лёгкие обожгло, когда он, не желая того, вдохнул воду. Сознание начало гаснуть слоями, сначала ушёл слух, потом зрение по краям, потом ощущение собственных рук.

И в самом конце, когда не осталась ни одной мысли, Святослав ощущал только незавершённость. Что-то такое, что он начал и не успел докончить; и Громов сам не помнил уже, что именно, потому что в голове больше не было места для конкретики, было только одно это ощущение: не до конца.

И с этим ощущением Святослав Громов умер в холодной апрельской воде на излучине реки, точка номер семь по его собственной карте.

В этот миг, по ту сторону всего, что человек способен помыслить, дрогнули корни огромного Древа. Девять миров на одно короткое мгновение замерли в странном созвучии — как замирает воздух перед тем, что должно случиться.

Святослав об этом уже не узнал.