Он завёл свою привычную шарманку: жалобы на работу, на скуку придворной жизни, на угрозы его отца вскоре женить бестолочь-сына. Я слушала вполуха, мысленно возвращаясь к зелёным, ядовитым глазам Лии Паолини. Тем самым глазам, внимание которых с трудом выдерживала сама, а то, как успешно с ним справляется Розалинда, не просто вынуждает, а заставляет считаться с её выдержкой. Ту женщину не просто так остерегаются, а дура Виктория и вовсе идиотка, раз шарахается с ней.

Собственный голос неожиданно раздражённо озвучил мысли вслух и заткнул рот Кристиану:

— Она слишком развязалась в последнее время. Словно ждёт, когда корабль пойдёт ко дну, чтобы первой спрыгнуть в шлюпку с самыми сочными сплетнями.

Кристиан фыркнул, играя пряжкой на своём поясе.

— Так-так... С этого места поподробнее.

Закатив глаза, пришлось вкратце пересказать ситуацию зачастившемуся гостю, на что, собственно, я получила новую порцию для размышлений.

— Не она развязалась. Викторию намеренно взяла в оборот Паолини. Та знает, как находить слабые звенья и дёргать за ниточки. Насчёт Анны ты права — та отдалилась от них намеренно. Чует, куда ветер дует.

Я кивнула, но интерес к дворцовым мышиным бегам быстро угас, потому как в данный момент внесли чай.

В присутствии служанок мы превратились в изящные фарфоровые статуэтки. Наши разговоры зашифровались в легкомысленные обсуждения последней оперной постановки, споров о новых фасонах, завезенных в столицу, анекдотов о старом графе, который вечно всё теряет. Мы были мастерским дуэтом по пусканию пыли в глаза, говоря ни о чём и одновременно обмениваясь информацией.

И вот, среди этого потока ничего не значащих слов, пока служанка отодвинула каминную решётку и принялась ворочать угли, я спросила, глядя в свою чашку:

— Кстати, а что ты знаешь о плотинах?

Он замолчал на полуслове, рассказывая о глупом пари на скачках, проходивших несколько месяцев назад, и поставил свою чашку. Взгляд, внезапно острый и лишённый всякой игры, уставился на меня.

— Плотинах? — переспросил с лёгким, но заметным прищуром.

Я пожала плечами, делая вид, что это пустяк.

— Просто любопытно. Инженерные аспекты, стоимость, подрядчики… Всё то, что могла бы я знать, будь образованна, как сам сын канцлера.

Он медленно откинулся на спинку, пальцы ритмично начали постукивать по ручке кресла. Молчание затянулось.

— Неожиданно, — голос сделался тихим, но каждое слово отчеканенным. — Это очень специфический интерес для светской беседы, Марго.

Я посмотрела ему прямо в глаза, дав понять, что игра в намёки окончена.

— Одна моя закадычная знакомая, та иностранка, о которой я тебе рассказывала, интересуется этим вопросом. А я, как образец для подражания, должна написать ей заумное письмо и блеснуть своей исключительностью. Ты же просвятишь в данной сфере свою дражайшую подругу?

Он не дрогнул, не изменился в лице, но в его серых глазах что-то промелькнуло — быстрая, как вспышка света на лезвии, мысль. Не удивление, а скорее… подтверждение. Затем он махнул рукой, и маска светского льва вернулась на место.

— Ах, эти дамские капризы и безудержное желание выделиться. Я, честно признаться, удивлен, что у дам сейчас модно интересоваться чем-то подобным.

После чая служанки удалились, мы ещё немного поболтали ни о чём конкретном, и он поднялся, чтобы уйти.

Уже в дверях, держась за ручку, он обернулся. Лицо в тени коридора было куда более серьёзным.

— Я узнаю, что смогу, об архитектуре, — сказал он тихо, но очень чётко. — Ради тебя, раз уж моя почти-невеста так настаивает.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Я осталась стоять посреди комнаты, где воздух всё ещё был наполнен запахом его дорогого одеколона и ароматом миндального печенья. Служанки вернулись, чтобы убрать поднос.

Наблюдая за тем, как они собирают чашки, сквозь этот бытовой шум в голове наконец сложилась пугающая картина.

Мои подозрения были не просто паранойей, и это не имело ничего общего с теми дурацкими романтическими слухами, которые пускала Виктория о нас.

Кристиан был не просто любопытен. Это было чем-то более глубоким. Возможно, политическим маневром. Возможно, чем-то личным, но в любом случае являлось искрой, летевшей прямиком в сухую траву.

От осознания этого меня охватил холодный, рациональный страх. Не только за Розалинду, чьё положение и без того шатко, но и за этого несносного, легкомысленного, внезапно ставшего серьёзным человека, который за несколько месяцев из назойливого псевдо-поклонника превратился в… друга.

Друга, которого у меня не было никогда.