Розалинда Винтеборн

Удар.

Боль.

Острая, вспыхнувшая белым огнем в виске. Звезды. Только звезды в глазах, пляшущие на черном полотне.

Потом — железная хватка на руке, рывок, который поднимает меня на ноги. Пол уходит из-под ног.

Весь мир — это боль и его пальцы, впивающиеся в мое запястье.

— Тварь…

Его голос плывет откуда-то издалека, сквозь нарастающий, оглушительный звон в ушах.

Запах. Тяжелый, сладковато-кислый запах перегара и дорогого вина бьет в ноздри. Меня захлестывает волна тошноты, горькой и горячей.

Сейчас вырвет. Наверняка.

Новая боль. Рука в моих волосах, на затылке. Мою голову с силой прижимают к стене. Не бьют. Просто придавливают.

Холодная шершавая стена, обтянутая тканевыми обоями, впивается в щеку. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Каждая секунда растягивается в вечность, в липкий, бесконечный кошмар.

Это никогда не кончится, — стучит в такт пульсу в висках.

Но кончается. Неожиданно. Рука разжимается.

Я падаю, как подкошенная, как тряпичная кукла, у которой перерезали все ниточки. Ладони утопают в красном бархате ковра. Цвет, как свежая кровь.

Звон в ушах не стихает, но мрак перед глазами рассеивается.

За что? Мысль пустая, выжженная. Что я сделала? В этой жизни, в прошлой?

Я ничего плохого не делала!!

Горячие, предательские слезы катятся по лицу, оставляя на том самом красном бархате темные, круглые пятна.

Впиваюсь ногтями в ладони, пока боль в пальцах не заглушит хоть на миг боль внутри. И тут — прикосновение. Осторожное, легкое, на спине. Все мое тело вздрагивает, пробирает мелкая, колючая дрожь. И… запах. Другой... знакомый. Чистый, свежий, как лес после дождя. Древесный, с нотами кожи и простого мыла. Он перебивает тошнотворную вонь.

Я медленно, преодолевая тяжесть, поднимаю взгляд.

Синие глаза. Глубокие, как горные озера в ясный день, обрамленные темными, несправедливо длинными ресницами. Эрик. Его взгляд… в нем буря. Ярость, сжатая в тиски. Беспомощность...

Почему? Почему в нем столько боли?

— Ваше Величество!

Визгливый, пронзительный крик разрезает воздух. Герцогиня Кальвини.

Я моргаю, и мир встает на свои места с пугающей резкостью. Трезвость накатывает, холодная и ясная, хотя во рту до сих пор привкус металла.

Осматриваю «зрителей»: бледная, с искаженным лицом герцогиня; Эрик, скованный каким-то невидимым напряжением; Сара, застывшая в двух шагах, с огромными глазами; двое императорских камердинеров, которые с трудом сдерживают Наиля, чье лицо искажено немой злобой. Кто-то еще подходит сзади.

И волна тошноты накрывает с новой силой, неудержимая, спазмирующая. Я судорожно прижимаю ладонь ко рту.

Нет. Только не это. Не при них. Не перед ним!

Но тело не слушается. Я отворачиваюсь, спазм сгибает меня пополам, и в этот миг между мной и остальным миром встает Сара. Широким жестом своей юбки и спиной она создает хлипкий, но единственный щит.

Потом — суета. Голоса, шаги, чьи-то руки — уже не грубые, а поспешные — подхватывают меня.

Меня несут. Потолок галереи мелькает над головой, люстры расплываются в слепящие пятна.И только одно пробивается сквозь звон и полузабытье: его голос. Низкий, хриплый от сдерживаемой ярости шепот прямо над ухом.

Он говорит что-то. Ругает. Клянет. Слова обжигают, как раскаленные угли. Мне хочется поднять руку, коснуться его губ, заставить замолчать — не из страха за себя, а из страха за него. Но пальцы лишь судорожно сжимают ткань платья.

И тишина в голове. Гнетущая, абсолютная. Бабка? Роза Петровна?.. её нет. Она всегда была фоном, ворчанием, укором или поддержкой. А сейчас — пустота.

Она исчезла в самый страшный момент. Но где теперь? Как мне без нее быть-то?

* * *

Утро будило медленно и нежно. Первым, что я ощутила, было прохладное, влажное прикосновение ко лбу. За веками все еще стояло лицо Эрика — искаженное яростью и чем-то еще, чего я не могла понять.

Я резко открыла глаза, ожидая увидеть его. Но это была Эдис. Лекарь. Ее обычно спокойное, ироничное лицо сейчас было серьезным, даже мрачным. Она так углубилась в свои мысли, что не сразу заметила мой взгляд.

— Ваше Величество… — на ее губах дрогнула что-то вроде улыбки, но до глаз она не дошла. Женщина поднялась и бесшумно вышла.

Через мгновение в комнату влетела Мария, а за ней, осторожно, — Сара. Они выглядели ужасно. Бледные, как полотно, с синюшными тенями под глазами. Казалось, они не смыкали глаз все эти… сколько?

— Наконец-то ты проснулась, — в голове прозвучал голос старухи. Но какой-то… приглушенный. Усталый до глубины души. Сонный.

— Сколько я проспала? — спросила я мысленно у неё.

Ответ пришел извне:

— Двое суток, Ваше Величество, — тихо сказала Мария, подходя ближе. — Вы не приходили в себя двое суток.

Двое. Суток.

Удивления не было. Только тяжелая, свинцовая апатия. Я попыталась приподняться — тело отозвалось глухой болью и слабостью. Сразу несколько рук осторожно помогли мне. Эдис вернулась с дымящейся чашкой травяного чая.

Девушки переглядывались, не решаясь заговорить.

— Что случилось? — спросила я. Потому что должна была спросить. Потому что они ждали вопроса.

Повисло молчание. Густое, неловкое.

— Ваше Величество, вы еще очень слабы, — начала Эдис, садясь на край кровати. — Давайте обсудим это позже…

— Я приказываю. Отвечайте.

Немая сцена. Мария вздохнула и вышла вперед, не в силах поднять на меня глаза.

— После банкета мы направились в вашу галерею, — ее голос был монотонным, заученным. — Но вас окликнул император. Нам было приказано удалиться. Мы… мы не знаем, что произошло потом.

Она взглянула на Сару. Та стояла, сжавшись, глаза были красными и опухшими от слез, которые она, казалось, больше не могла сдержать.

— Я… Это я виновата, Ваше Величество! — вырвалось из нее сорвавшись на высокую, истерическую ноту. — Это я позвала капитана! Мне стало так страшно за вас… Его величество казался таким пьяным, а я… Простите, умоляю, простите меня!

Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Во мне что-то оборвалось и рухнуло в пустоту.

—..Как это произошло? Почему я этого не помню?! — завопила в моей голове бабка дрожащим от неподдельного, животного страха голосом. — Последнее, что я помню, — вы шли по коридору… И всё. Меня словно выдернули из розетки. Я будто уснула, но чувствовала… что что-то не так. Ужасно не так. А потом только и могла, что слушать голоса твоих служанок! Но никто ничего вразумительного так и не сказал... Не знала, что и думать!

Как это возможно? Вы же в моей голове! Как вы могли исчезнуть?

Обсуждать это сейчас было нельзя. Сара, всхлипывая, продолжала:

— Капитана я нашла быстро… но я не заметила, что герцогиня Кальвини беседовала с ним за колонной. Я позвала его, а она пошла следом… и все увидела.

Я закрыла глаза. Горечь и жгучий стыд подкатили к горлу.

— А чего тебе, собственно, стыдиться?

Меня избили. А потом меня вырвало у всех на глазах...

— …Господи. Сволочь. Как он посмел, — простонала бабка. В Голосе слышались те же слезы, что и у Сары.

Мое состояние нельзя было описать. Глухая грусть, а под ней — абсолютная зияющая пустота. Но сквозь это пробивалась тревога. Служанки что-то недоговаривали. Даже мое последнее представление, когда я познакомилась с бабкой-подселенкой в своей голове, не вызывало у них такого потерянного, испуганного вида. Они будто боялись произнести что-то самое главное.

— Говорите, — повторила я. Уже без приказа в голосе. С предчувствием.

Эдис сделала глубокий вдох. Подняла на меня взгляд.

— Ваше Величество, — произнесла она без дрожи, чтобы не было никаких сомнений. — Вы беременны.