Розалинда Винтеборн

Тишина, наступившая после того шума, оказалась густой, тягучей и по-настоящему зловещей. Она давила на уши, как толща воды. Одна из служанок — та, что сжимала подсвечник — медленно подкралась к двери и прильнула ухом к дереву. Поморщилась, вслушиваясь, а на немые вопросы второй только сводила брови и отмахивалась.

— Может, нам показалось?

— Действительно! — язвительно хохотнула бабка у меня в голове. — Показалось, конечно.

И в этот миг что-то тяжёлое с размаху ударило в дверь снаружи. Не в ручку — в самую середину, на уровне человеческой головы. Дерево жутко треснуло, задрожав от основания до косяков. Служанка с визгом отскочила и тут же зажала рот ладонью, но было поздно — звук уже разорвал мёртвую тишину. Когда она повернулась к нам, на её лице отчётливо виднелись алые брызги.

Кровь.

Она застыла, не в силах вытереть лицо, только смотрела на нас широко раскрытыми, безумными глазами.

Мы синхронно переглянулись со служанкой, стоящей неподалёку от меня, и так же синхронно опустили взгляды вниз. Из-под двери медленно выползала алая лужа. Кровь текла по каменным плитам, растекаясь пятном.

Меня охватила всепоглощающая, животная паника. Воздух перехватило, будто кто-то сжал горло ледяной рукой. Я чувствовала, как дрожат колени, как подкашиваются ноги, а перед глазами поплыли чёрные круги.

Нет. Нет, нет, нет. Не сейчас. Дыши. Ради ребёнка — дыши!

— Соберись, тряпка! — рявкнула бабка так, что в висках зазвенело. — Они нас не вырежут, как овец! Поняла?! Не вырежут!

Служанка со слезами на щеках, но с безумной, почти нечеловеческой решимостью в глазах, схватила меня под руку и рывком оттащила в самый дальний угол комнаты, за высокую резную ширму.

— Ваше величество, — прошептала она, задыхаясь. — Прошу вас, спрячьтесь здесь. И не шевелитесь. Ради всего святого, не шевелитесь.

Та, что была у двери, что-то бормотала — молитву или проклятие, я не разобрала. Губы её двигались беззвучно, а пальцы вцепились в медный подсвечник так, что побелели суставы.

— И ты, дура, раскидала всех по дворцу! — наседала Петровна. — Распустила охрану, как нашкодивших котов!

Я признаю — виновата! — мысленно выкрикнула я в ответ. — Но ты говоришь так, словно Сара с Эмбер способны остановить убийцу! А охрану никто не распускал.

— А кто ещё способен, а? Ты? Твои перепуганные девки с кочергами?

Раздался новый оглушительный удар. Дверь треснула ещё сильнее, но наша баррикада выстояла: снаружи послышался скрежет металла по камню и тяжёлое, звериное ворчание. Потом дверь с силой дёрнулась — стол сдвинулся, упёршись в преграду, но оставил узкую щель.

В неё, протискиваясь боком, ввалился Калхан.

Его мундир висел клочьями. Лицо покрывали ссадины и тёмные подтёки запёкшейся крови. В правой руке он сжимал окровавленный кинжал, а глаза его лихорадочно шарили по комнате с почти панической поспешностью.

При виде знакомого лица мне вдруг стало легче дышать. Я шагнула из-за ширмы, схватив за руку служанку, что пряталась рядом.

— Калхан! — голос мой сорвался. — Что произошло? Кто...

И тут мой взгляд скользнул через щель в двери, и упал на ковёр в соседней гостиной. На нём лежали чьи-то ноги в знакомых сапогах.

Маркус.

Сердце ухнуло в бездну. Не просто упало, а рухнуло, пока я смотрела на эти неподвижные ноги, на неестественный излом тела, и где-то глубоко, на самом дне сознания, уже знала правду. Знала, но отказывалась в неё верить.

Почему Маркус не двигается? Почему не встаёт?

Только не он. Только не так... Мария не выдержит.

— Ваше величество, с вами всё в порядке? — спросил Калхан, отодвигая стол от дверей. Он быстро оглядел служанку рядом со мной, её оружие, и на миг его взгляд замер. — Вы целы?

— Да... — выдавила я. Губы не слушались. — Но что случилось? Где Маркус?

— Маркус? — Калхан хотел бросить короткий взгляд через плечо, но остановился. — А... Маркус. Не переживайте, с ним всё в порядке. Пошел за подкреплением.

В его голосе было что-то не то. Слишком спокойным он был для человека, только что прорубавшегося через кровавую резню.

— Идёмте, — он протянул мне руку. — Вас нужно увести отсюда.

— Да...

— Эй! — взвилась Петровна. — Не вздумай! Что-то тут не так.

Время замедлилось.

Я видела всё, как сквозь густую патоку: как служанка с подсвечником, которую Калхан не заметил за распахнутой створкой двери, медленно заносит оружие. Как напрягаются её плечи. Как медь тускло отсвечивает в свете камина.

Раздался глухой, кошмарный звук — медный орёл врезался в затылок стражника.

Калхан согнулся пополам, оглушённый, но в глазах его мгновенно вспыхнула ярость. Он не упал, только покачнулся и выпрямился, поворачиваясь к девушке с горящим взглядом.

— Окна! — рявкнула бабка, и я закричала, не узнавая собственного голоса:

— Бросайте что-нибудь тяжёлое! Шумите! Зовите на помощь!

Служанка с кочергой швырнула её в ближайшее окно — стёкла вынесло на улицу с оглушительным грохотом. Вторая, не медля ни секунды, схватила вазу — и бах! — второе окно разлетелось вдребезги. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, но бежать через окна было невозможно — мы на втором этаже, а внизу только каменные плиты.

Калхан, ошалевший от удара и кипящий от ярости, ринулся на девушку с подсвечником. Она отбивалась отчаянно, с криком, с дикой, обречённой храбростью — но он был сильнее. Намного сильнее.

Кинжал блеснул в воздухе. Она вскрикнула и схватилась за бок, но даже раненная, истекающая кровью, девушка вцепилась в его руку мёртвой хваткой — удерживая, не пуская, давая нам крошечный, драгоценный шанс на побег. Только вот диван, который мы сами придвинули к двери, стал теперь нашим же врагом — он преграждал путь к выходу.

В суматохе криков, лязга и глухих ударов Калхан вырвался и пнул девушку ногой в живот. Она отлетела к стене, ударилась затылком и затихла, только тогда он повернулся к нам.

Вторая служанка бросилась вперёд, закрывая меня собой. Руки её дрожали, но спина оставалась прямой.

— Что ты творишь?! — выкрикнула она наступающему мужчине, пятясь и одновременно подталкивая меня назад. — Ты серьёзно собрался убить беременную женщину?!

— Просто уйди, — голос Калхана звучал ровно, почти ласково.

— Уйти?! Да как ты можешь? Ты же не такой, Калхан!

Он усмехнулся — криво, страшно, обнажая зубы.

— Думаешь, раз залезла на меня несколько раз, то знаешь меня?

Что?

— Ой, Розалинда, всё... — простонала Петровна. — Не тормози! Беги, пока она его убалтывает.

— Да пошёл ты! — выкрик девушки сорвался с губ сдавленным, отчаянным хрипом.

— Просто отойди, — мужчина жестом кинжала указал ей дорогу и сделал шаг.

И тогда произошло нечто невероятное.

Вместо того чтобы отступить, она рванулась вперёд. Раздался дикий, нечеловеческий басистый рёв. Служанка вцепилась зубами ему в ухо. Калхан заорал, забился, пытаясь вывернуться и отодрать девчонку от себя, но она вцепилась клещом. Не отпускала. И тогда кинжал со свистом вошёл ей под ребра, как нож в масло.

Всё замерло.

Девушка охнула и начала оседать, но Калхан отшвырнул ее от себя ко мне. Инстинктивно я попыталась поймать ее, но она была слишком тяжелой, я не удержала ее.

— Беги... — прошептала Петровна у меня в голове. — Идиотка, беги сейчас же!

Но я не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу. Из глаз хлынули слёзы, когда служанка рухнула навзничь, раскинув руки. В её широко открытых глазах не было страха, была пустота.

Моё белое бельевое платье больше не было белым, оно стало багровым саваном.

Мир сузился до чёрной точки впереди.

Дверь.

— К двери! — заорала бабка.

Нужно добраться до двери!

Тело, пробитое дрожью, рванулось вперёд само собой, пока Калхан смотрел на девушку, чью жизнь только что забрал. Я споткнулась о вторую служанку — ту, что сидела у двери — она всё ещё тихо стонала, прижимая руки к окровавленному боку. Я перешагнула через неё, не смея оглядываться.

Но у самого порога нога поскользнулась в луже крови.

Почему её так много? Почему?

Я упала прямо у ног Маркуса.

Он лежал на боку. Лицо было искажено болью, из-под мундира сочилась тёмная, почти чёрная кровь, но глаза были открыты. Живые. Он смотрел на меня с такой печалью и виной, что сердце разрывалось на части. Слабые пальцы сжимали эфес меча и мучительно медленно пододвигали оружие ко мне.

— Бери! — заорала бабка. — Бери быстрее!

Я потянулась дрожащими, колотящимися руками и схватилась за холодную рукоять. Но меч оказался неподъёмным — он уходил вниз, увлекая меня за собой.

— Не могу... — прошептала я, не понимая, кому отвечаю — Маркусу или бабке. — Не могу поднять...

— Поднимайся, мать твою! — взвыла Петровна. — Пока ты под адреналином — всё сможешь! Давай, тяни!

Я зажмурилась, отгоняя непонятные слова, и попыталась встать — но меч зацепился остриём за ковёр и не двигался с места.

А потом из спальни с рёвом выбежал Калхан. Он придерживал рукой изуродованное ухо, в глазах не осталось ничего человеческого. Ни капли разума. Только голодная, беспощадная жажда.

Он бросился на меня со всех ног, занося кинжал над головой.

Я закричала.

Закричала так, что задрожали стены — и в этом крике, в этом последнем, отчаянном выдохе я рванула меч с места, сдвинула его по ковру, набрала инерцию и, крепко зажмурившись, скользящим размахом снизу вверх под косым углом ударила Калхана.

Меч выскользнул из рук, улетел куда-то в сторону, а я рухнула на пол следом, не в силах даже поднять головы.

— Розалинда!!! — завизжала бабка так, что заложило уши.

В этот миг — когда казалось, что жестокий мир всё-таки сожрёт меня, раздавит, пережуёт и выплюнет — перед глазами появился Эрик.

Он стоял надо мной, перехватив руку Калхана в последний миг перед ударом. Застигнутый врасплох, убийца дёрнулся, но Эрик с чудовищной силой отбил его руку своим предплечьем. Кость хрустнула, а затем капитан нанёс всего один удар. Прямой, сокрушительный, вложив в кулак всю ярость своего тела. Кулак врезался в лицо бывшего телохранителя. Тот отлетел на несколько шагов назад, ударился затылком о косяк и сполз по стене на пол.

Всё произошло за три удара сердца.

Грудь Эрика вздымалась от бешеного дыхания. Он убедился, что Калхан без сознания и только тогда повернулся ко мне. Лицо, искажённое гневом, казалось сейчас самым прекрасным, что я когда-либо видела в своей жизни. Даже таким — злым, страшным, забрызганным чужой кровью — я любила его до потери сознания, до слёз, до щемящей, сладкой боли в груди.

Он был здесь.

А большего мне и не надо.