Розалинда Винтеборн

После духоты бального зала и разговора с Маргарет этот маленький, укромный аллейный садик за восточным крылом показался мне раем.

Маргарет и Маркус давно скрылись в темноте сумерек, а я всё ещё стояла у окна. Не потому, что хотела подслушивать или подглядывать. Просто воздух пах весной. Настоящей. Не сырой, прохладной землёй, только что оттаявшей, — а древесной, яблочной корой молодых деревьев.

Я прикрыла глаза, втягивая в себя этот сладковатый, терпкий запах, и пыталась прогнать остатки послевкусия от вечера. Лицо затекло от дежурной улыбки, а спина ныла от прямой осанки. Маленький, но уже темпераментный наследник — то ли требуя внимания, то ли выражая недовольство переполненным звуками залом, вовсю отбивал мне внутренности иногда с таким усердием, что приходилось уговаривать его успокоиться.

Я присела на низкую каменную скамью, закрыла глаза и просто дышала. Той самой сырой корой.

Может, отщепнуть кусочек? — мелькнула шальная мысль.

— Нюхаешь, как контрабандист запрещённый табак, — выдала Роза Петровна без осуждения, скорее с усталым пониманием. — Знаю, знаю. После всей этой блестящей мишуры хочется чего-то простого.

Никогда не думала, что дерево так приятно пахнет.

— Да не кора это, а земля. Принюхайся лучше.

Украдкой, с осторожностью кошки, я склонилась настолько, насколько позволял живот, отковырнула влажный комочек земли и с опаской принюхалась.

— Да откуда ты всё знаешь?..

— Напомнить? Я тоже была беременной. И не один раз.

Я уже собиралась что-то ответить, как вдруг на садовую дорожку вышел человек.

До этого он стоял в тени арки, увитой плющом, и я его не заметила, а теперь он шагнул в лунный свет — и времени изображать невозмутимость у меня уже не осталось.

Я выровняла спину, но с лавки не поднялась. Встретилась взглядом с тем, кто смотрел на меня с таким видом, будто застал ребёнка, ворующего варенье, — прямо с пальцами в банке и виноватой мордашкой.

На губах играла та самая ухмылка, которая сводила с ума половину придворных дам и бесила вторую половину.

Кристиан.

Он шёл неспешно, беззаботно помахивая каким-то платком, и остановился в нескольких шагах, сделав театрально-удивлённый вид.

— Ваше величество! А я уже думал, что в саду завёлся прекрасный, но несколько уставший ночной дух. Оказалось — сама императрица.

Я не смогла сдержать улыбки.

Его наглость была такой откровенной, такой беззлобной, что злиться на него было невозможно. Не флирт — во всяком случае, не тот, к которому я привыкла при дворе. Скорее, старая дружеская фамильярность, от которой почему-то становилось теплее.

Затем он сбавил тон до вкрадчивого шёпота:

— Я поймал на месте преступления саму вас... Луна империи тайком нюхает… землю? Это новый ритуал для привлечения удачи в родах? Если да, то я немедленно сообщу всем дебютанткам. Рынок парфюмов рухнет.

—...Кристиан, вы разрушаете мою репутацию таинственной и недоступной дамы, — парировала я, поднимаясь и отряхивая руки о платье. — Вы снова сбежали с бала?

— Ужалён! Императрица видит меня насквозь. — Он приложил руку к сердцу в шутливом жесте, при этом глаза оставались серьёзными. — Я действительно сбежал от младшей из сестёр, которая почему-то решила записаться в свахи, и её абсолютно не смущает юный возраст и собственный дебют. После нашего открывающего вальса она устроила мне допрос с пристрастием насчёт всех незамужних дам в радиусе... Столицы? Пришлось ретироваться, спасая свою холостяцкую честь, но это ничто в сравнении с...

Он взглянул на мою руку, и я машинально сжала пальцы.

— Это государственная тайна? — приподняв бровь и подходя ближе, спросил он, понизив тон до вкрадчивого полушепота, при этом практически не шевеля губами.

— Ах, проказник, — с теплотой прошептала бабка. — Умеет же человек обходиться без пафоса, оставаясь при этом запретно-красивым засранцем!

Я свела брови и убрала руку за спину слишком поздно. Он уже заметил.

Не успев придумать подходящего ответа, на голом инстинкте я ляпнула правду:

—...Личная.

Повисла пауза.

Вот же стыдобища. И к бабке не ходи — выгляжу я сейчас абсолютно не по-императорски! Сижу в саду, нюхаю землю, отвечаю односложно, как простолюдинка.

Я не хотела поднимать глаз, боясь увидеть осуждение или того хуже насмешку над наивной дуростью.

Но Кристиан молчал.

А когда наконец решилась — на его лице не было ничего из того, чего я опасалась.

— Клянусь хранить эту тайну под страхом… быть лишённым вашего общества, — сказал он тихо, с грацией фокусника подбирая с земли кусочек отшелушившейся коры. — Между тем я коллекционирую редкие ароматы.

Он понюхал кору и украдкой осмотрелся.

Что-то в его позе, в том, как он оказался именно здесь, в этом укромном садике, в этот поздний час, наводило на мысли.

— Кристиан... — спросила я тише. — Вы от кого-то прятались? Или ждали?

Мужин замер. Всего на мгновение, но я заметила, как взгляд его стал чуть острее, но одно мгновение — и он снова потеплел.

— Прятаться — не в моих правилах. А вот ждать… иногда приходится.

Моё сердце ёкнуло.

— Маргарет?

В лунном свете его радужки казались почти стеклянными. Я пыталась поймать хоть какую-то реакцию: дрожь века, сжатие губ. Что угодно, но он не подтвердил и не стал отрицать. Только загадочно улыбнулся той самой улыбкой, за которой могло скрываться всё что угодно, от признания до ловкого ухода от ответа.

— Можете не отвечать. Это было грубо с моей стороны — спрашивать о таком...

— И все-таки я уверен, что он приложил руку к тому проекту.

— Маргарет очень повезло, — мягко добавила я, пробуя зайти с другой стороны. Как и Петровна, я тоже была уверена в его причастности, но цели... Предположим, что он помог Маргарет из романтических чувств, и это было бы самым простым и удачным стечением обстоятельств. Но Кристиан не такой человек. Он в первую очередь молодой политик и в принципе единственный наследник эргерцогского титула, поэтому даже я, наивная душа, не верю. Не верю, что все так легко и просто. Не с ним. — С таким союзником… она добьётся многого.

Я старалась вывести его на чистую воду, заставить признаться хоть в чём-то, но он оказался очень хитрым и уклончивым. Он лишь рассмеялся, но в этом смехе было заметно напряжение, которого раньше не наблюдалось.

— Самые красивые сады вырастают там, где о них меньше всего говорят, ваше величество. Союзники — великая вещь, — ответил он мягко, но твёрдо. — Они как хорошие корни — не видишь, но от них зависит, выстоит ли дерево в бурю.

Он увильнул. Как опытный фехтовальщик, который не отражает удар, а просто уходит в сторону, позволяя противнику потерять равновесие.

— Согласна, — сказала я, принимая игру. — Но как же быть дереву? Оно даже при большом желании не сможет остановить свой рост. Чем больше ветви и пышнее листва, тем уязвимее оно к ветрам.

Это была моя последняя попытка намекнуть на его участие в делах Маргарет, напрямую связанных со мной. На связь, которая пока не имела имени, но ощущалась.

Кристиан засмеялся — и на этот раз искренне. Заразительно. Так смеются, когда шутка действительно удалась.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение между нами тает, превращаясь во что-то почти тёплое.

— Вы опасная женщина, ваше величество, — сказал он, вытирая выступившую слезу. — С вами нельзя расслабляться ни на минуту. А леди Маргарет... добьётся всего сама. Пугающая женщина, честное слово.

Он снова стал тем самым легкомысленным фатом, каким его знал весь двор. Но в его взгляде, который он бросил на меня, было что-то странное. Будто он взвешивал что-то во мне, чего я сама в себе не замечала.

— Позвольте проводить вас? — предложив мне плечо, с улыбкой добавил: — Эти тропинки после дождя коварны, а с вашим сокровищем, — он кивнул на мой округлившийся живот, — лучше не рисковать.

— Буду признательна, — кивнула я.

Мы медленно пошли по дорожке к небольшой боковой двери, ведущей на лестницу в моё крыло. Кристиан шутил — рассказывал нелепые, преувеличенные истории о проделках своей сестры Шарлотты, о том, как та в детстве подложила ему в сапог живую лягушку, а потом искренне удивлялась, почему брат в ужасе каждый раз видя шевелящуюся траву.

Я смеялась. По-настоящему. Впервые за весь этот бесконечный вечер, пока мы не остановились у самой двери.

— На этом, пожалуй, наше ночное приключение заканчивается, — он склонился в изящном, чуть преувеличенном поклоне. — Спокойной ночи, ваше величество.

— Спасибо за компанию, ваше высочество.

Взгляд его упал на мои руки, и, проследив за ним, я вычислила причину столь пристального взгляда. Он смотрел на ту самую последнюю голубую ленту, которую я не решилась кому-то повязать.

— О, кажется, я забылся, — он сделал шаг вперёд, и прежде чем я успела возразить, с лёгкостью развязал тонкую полоску шёлка. — Позвольте мне небольшую вольность.

Он ловко обмотал лентой свой собственный платок — который, как я теперь заметила, был завёрнут аккуратным свёртком и протянул мне.

— Это крошечный подарок, ваше величество.

В этот раз его улыбка не показалась мне той, которой он прикрывался от придворных сплетен. Она оставалась искренней.

Я взяла свёрток. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, но он отстранился с какой-то почтительной поспешностью.

— Спокойной ночи, — ответила я тихо. — И… спасибо.

Его последние слова прозвучали неожиданно серьёзно, без тени привычной насмешки: — Берегите себя.

Лишь после этого он развернулся и шагнул спиной в темноту.

Шаг, другой... А я всё смотрела ему вслед, пока его лицо не растворилось между деревьями.

— А ведь он прав, — пробормотала бабка неожиданно тихо. — Береги себя, Розалинда.

Я вздохнула, разжала пальцы и посмотрела на свёрток.