Розалинда Винтеборн

Следующее утро наступило поздно. Пробилось сквозь тяжёлые бархатные шторы, как настойчивый, но незваный гость. Мне позволено было спать дольше — «в связи с положением и перенесённым потрясением».

Позволено.

Это слово висело в воздухе, пропитывая всё вокруг: Эмбер, появлявшуюся каждые два часа с неизменным вопросом о самочувствии, служанок, чьи взгляды скользили по мне с новой, щепетильной осторожностью, даже сам воздух в покоях казался густым от неназванных запретов. Это раздражало. Каждая клетка моего тела протестовала против этой позолоченной клетки, против этого бережного удушения.

Чтобы отвлечься, я принялась разбирать гору писем, оставленную Беатрис. Большинство — пустая шелуха: официальные соболезнования, цветистые пожелания здоровья, подписанные людьми, которым я была безразлична. Но одно заставило меня замереть.

Конверт был простым, без герба. Адрес написан неровным, словно намеренно изменённым почерком. Внутри — единственная строчка:

«Ваше величество. Иногда самые интересные истины прячутся в самых пыльных углах. Загляните в библиотеку. Возможно, вы найдёте там нечто, что прояснит ваши собственные мысли».

Ни подписи. Ни печати. Только холодок, пробежавший по спине.

— Что за чушь? — тут же зашептала бабка Роза, насторожившись. — Опасно. Слишком опасно. Это может быть ловушкой.

Но если там...

— О прекрати... правда. Надо передвигаться чужими ногами.

Чьими? — отчаяние плеснулось в моём внутреннем диалоге. — У нас нет никого, кому можно доверить такое. Мария ещё не пришла в себя. Сара… Мы не знаем, когда её отпустят. И отпустят ли вообще!

Мы спорили мысленно ещё полчаса, но к согласию так и не пришли. Одно было ясно: в библиотеку надо идти. Но как? И когда?

Отложили мысленную перебранку до лучших времён, а все потому что у меня нарисовались «планы» — с лёгкой руки всё той же неугомонной старухи.

Вечером того же дня я стояла у дверей кабинета Наиля.

Почти добровольно.

После многочасовых изнурительных уговоров.

— Это необходимо! — не уставала твердить бабка. — Ты должна залатать трещину. Он сомневается в тебе. Надо вернуть его на свою сторону. Хотя бы видимость его расположения. Иди и сыграй ревнивую, обиженную жену. Это он поймёт.

Каким образом мне провернуть это?! Столько лет не ревновала, а тут воспылала? Это же бессмыслица!

— Говорю тебе, иди! Ты беременная женщина. Каждый уважающий себя мужчина знает, как лихо скачет у них настроение!

Я поджала губы. Сердце бешено колотилось, отказываясь участвовать в этом спектакле.

Сделала глубокий вдох. Постучала.

Дверь распахнулась почти мгновенно. Камердинер объявил о моём приходе, и я переступила порог.

Наиль сидел за письменным столом, но не работал. Просто смотрел в окно в темное небо. На его лице застыло странное выражение — отрешённое, но при этом внимательное, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. Когда он повернулся ко мне, в глазах мелькнула привычная подозрительность — и тут же сменилась натянутой, слащавой улыбкой.

— Розалинда. Какая неожиданность. Чем обязан?

Он отмахнулся от камердинера, и тот скрылся за тихо щёлкнувшей дверью.

— Я… пришла навестить вас. — Мне даже не пришлось заставлять голос звучать тихо и неуверенно. — Но если вы заняты…

— Для тебя у меня всегда найдётся время. — Он отодвинул стул, жестом приглашая подойти ближе. — Я думал, ты уже спишь.

— Не могла уснуть. — Мой голос прозвучал тихо, но ровно. Я подошла и села в кресло напротив, вцепившись рука в руку, чтобы они так сильно не дрожали. — Хотела… поговорить.

— О чём же? — Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Поза расслабленная, но напряжение витало в воздухе.

— Обо всём понемногу. О том, что мне лучше. Эдис говорит, ребёнок не пострадал, это главное. — Я говорила плавно, глядя на свои руки. — Стараюсь гулять, когда погода позволяет. Читаю. Скучаю по… обычным делам.

Он кивал, но взгляд скользил по моему лицу, выискивая фальшь.

— Ты должна беречь себя. Теперь больше, чем когда-либо.

— Я стараюсь. — Я вздохнула. Потом подняла на него глаза.

Разговор буксовал. Я чувствовала, как каждую секунду теряю почву под ногами.

— Спрашивай о расследовании! — подтолкнула бабка.

— Наиль… А что с расследованием? Есть новости? — робко спросила я.

Его лицо мгновенно закрылось. Стало непроницаемым.

— Не твоя забота, Розалинда. Капитан Кальвини справляется. Нечего тебе волноваться.

— Давай, дожимай! — подстегнула бабка. — Только аккуратно!

Может, сама попробуешь? — недовольно взбрыкнулась я. — Легко говорить, наблюдая со стороны!

— Нет уж, давай сама. А то ничему так и не научишься. Я достаточно говорила за тебя, пора бы учиться отстаивать себя самой. Авось я помру...

Но ты же говорила...

— Да помню я! Но я ж не уверена в обратном! Не отвлекайся.

Я сделала вид, что обиделась. Слегка надула губы — жест, который когда-то, в самом начале, мог его растрогать.

— А моя забота — то, что мой муж слушает какую-то… левую женщину! — выпалила я, глядя в пол. — Вместо того чтобы спросить меня. Снова. Я думала, мы договорились...

Он замер. В его глазах мелькнуло самое настоящее, неподдельное удивление.

Потом он рассмеялся. Коротко, глухо — но это был смех.

— Левая женщина? О, боги… Ревнуешь? В твоём положении? Это… очаровательно.

— Вот видишь, его забавляет! — прошипела бабка. — Дави гада!

— Я не ревную! — возразила я с напускной горячностью, внутренне корчась от отвращения к самой себе, параллельно раздражаясь Розой Петровной. — Я… Я обижена. Ты же слышал эти слухи про меня, но вместо того чтобы прийти и поговорить со мной… Ты, наверное, обсуждал это с кем-то другим. С той… маркизой. Лией Паолини! Опять эта женщина. Мы же уже говорили об этом! Я бы никогда!.. — Голос мой задрожал, и слёзы, давно копившиеся от страха и бессилия, сами собой навернулись на глаза. Они были настоящими. — В принципе... чему я удивляюсь? Зачем злюсь?.. Ты всё равно мне не веришь... Затем с явным раздражением стерла с щек полосы слез и вскинула переполненный неверием и раздосадованностью взгляд: — Думаешь, я способна на такое? Навредить себе? Нашему ребёнку?!

Я смотрела на него с нескрываемым презрением, слёзы катились по щекам — горькие, соленые, не требующие никакой игры, ведь я так ненавидела его и так же сильно боялась... А видя, как его насмешливость тает и сменяется чем-то другим. Чем-то теплым, влажным… и пугающе одержимым. Он смотрел на меня не с нежностью — нет. Там плескалось нечто властное, более собственническое, но в данный момент — благодушное?

— Осторожно, — вдруг зашептала бабка, и в её шёпоте прозвучала тревога. — Это не нормальная реакция. Это…

— Тише, тише, моя роза. — Голос стал низким, вкрадчивым. Наиль поднялся с кресла и, к моему ужасу, опустился на ковёр прямо у моих ног. Взял мою руку и прижал к своей щеке. Кожа была горячей, почти в лихорадке. — Не плачь. Ты не представляешь, как больно видеть твои слёзы. Особенно из-за такой ерунды.