— Короли и тузы, — пробормотал кто-то за моей спиной на чистом английском, в котором прозвучало что-то среднее между восхищением и раздражением.

— Бабка их просто размазала.

О, а это по-русски уже. Знай наших!

Я не стала оборачиваться. Пусть бормочут. В моём возрасте право на небольшую театральность, кажется, уже заработано. Просто улыбаюсь, поправляю нитку жемчуга на шее — недорогого, но своего, с историей — и смотрю на молодых людей напротив.

Девушка в белом платье, с лицом куклы и глазами, полными не столько азарта, сколько скуки от слишком лёгкой жизни. Актриса, говорят. Или просто содержанка с хорошими манерами. Сидит, будто на съёмках — каждый жест выверен. Рядом мужик, стареющий, но вроде магнат с лицом уставшего бульдога, сидит рядом, но смотрит на экран телефона. Дети, видимо, что-то пишут. Или любовница. Да какая разница...

На их выразительном фоне я была увядающей розой... Розой Петровной. Бывший главный бухгалтер стеклозавода. Вдова. Дважды... Мать двоих прекрасных, успешных и чертовски забывчивых детей и сегодняшний победитель этого пафосного турнира, мать его!

Крупье, мальчик лет сорока с лицом профессионального пессимиста, аккуратно пододвигает ко мне стопки фишек. А точнее — гору. Звук их лёгкого стука — самая сладкая музыка за последние десять лет. Слаще, чем голос дочери, когда она таки звонит — обычно чтобы попросить посидеть с младшим внуком, потому что «ну мам, ты же понимаешь, у нас конференция/корпоративы/горят проекты». Главное не жопа...

— Мадам, ваша победа, — говорит крупье, а в глазах-таки мелькает неподдельное любопытство. Как эта старушка, чьи руки трясутся от возраста, а не от волнения, умудрилась так всех обставить?

— Спасибо, дорогой, — отвечаю я почти ласково и кладу фишку с приличным номиналом на ковёр, подмигиваю. — Всё дело в том, чтобы считать не только карты, но и людей. А люди, — я бросаю быстрый взгляд на парочку напротив, которая уже встаёт, не в силах скрыть досаду, — зачастую куда проще, чем кажется.

Девушка, так и не поняв, что я бормочу, фыркает и уходит, не оглядываясь, её каблучки отстукивают обиженную дробь по полу. Магнат бросает на меня тяжёлый взгляд — не злой, скорее озадаченный. Как будто увидел, что старый потрёпанный диван, на который всегда ставили сумки, вдруг оказался антиквариатом стоимостью в его годовой доход.

Я позволяю себе ещё одну маленькую улыбку. А что вы хотите? В восемьдесят лет уже не обязательно быть милой. Можно быть собой. А я собой была всегда — с характером стальной заклёпки и языком, отточенным в бухгалтерских склоках и на бесчисленных комиссиях. Там, знаете ли, если промолчишь, когда тебя пытаются «посчитать», считай, сам виноват.

— Вы играете потрясающе, — раздаётся голос слева. Ко мне подсаживается мужчина помоложе, с умными, весёлыми глазами. Игрок, который вылетел раньше всех. — Давно играете?

— О, милый, — вздыхаю я, медленно собирая фишки в аккуратную стопочку. — В покер я научилась играть позже, чем разучилась доверять людям. А это случилось, когда мои собственные дети начали считать мои сбережения раньше, чем число свечей на моём деньрожденном торте.

Он смеётся, но в его смехе нет насмешки. Только понимание.

— Дети?

— Ага, два сокровища. Один — банкир в Питере, другая — дизайнер интерьеров, несущаяся между Миланом и подмосковьем. Звонят раз в полгода. Если повезёт. — Я отпиваю глоток воды. Шампанское здесь слишком сладкое, а виски я не люблю. — Ну, а потом у меня случился… как бы это сказать… пенсионный бунт.

Я рассказываю ему. Рассказываю, как однажды, после того как сын в очередной раз позвонил не поздравить с днём рождения, а узнать насчёт папиного гаража и когда там он его сможет переоформить на себя, я позвонила своей подруге Гале. А Галя, бывшая стюардесса, а ныне — главная авантюристка нашего дома престарелых. Ну, не престарелых, а «клуба для активных пенсионеров», как они это там называют, сказала: «Роза, всё продавай и рванём вокруг света. Пока ноги носят».

И я продала. Дачку у речки с невероятным видом на лес, как в фильме "Любовь и голуби", где мы с покойным Мишей каждое лето выращивали клубнику. Квартиру в центре Москвы, в которой выросли мои неблагодарные орлы. Даже гараж с его вечными железками, который я сдавала в аренду после его смерти. Собрала всё, добавила свои почти скромные, но тщательно отложенные за бухгалтерские годы сбережения, и купила билет. Без возврата.

Галя — с компанией. Я — с одной лишь мыслью: а ну-ка, детки, ищите теперь маму не в телефонной книге, а на карте мира.

— И что? Они нашли? — спрашивает мой новый знакомый незнакомец, с глазами, что горят азартом, как будто он слушает детектив.

— О, нашли! — хохочу я. Заливисто и рокоча, без капли горечи, а торжествуя. — Как только прознали, что я квартирку-то продала... Что дачка с любимым мною видом отошла какой-то молодой паре за внушительную сумму, а гараж я по дешёвке продала своему арендоплательщику. Телефон разрывался! «Мама, ты где? Мама, что случилось? Мама, ты в своём уме?» А Галя моя, она у нас режиссёр этого всего спектакля, велела отвечать никак иначе, а загадочно: «В своём, милые. В своём и где-то между Токио и Сан-Франциско. Перезвоню, как будет время. Аривуар...».

Он хохочет так, что на нас оглядываются. А я тем временем ловлю взгляд крупье, который подаёт мне знак — большой турнир скоро начнётся. Пора решать, что делать с выигрышем, который теперь лежит передо мной аккуратным, немыслимым кишечным городом, как на фотографиях с Нью-Йорком. Сумма, от которой у моих «любящих» детей наверняка сведёт не только скулы.

Я медленно встаю, опираясь на трость, что больше для антуража. Ноги ещё носят. Фишки звонко сыплются в мою специальную сумочку — тяжёлые, приятные.

— Идёте на турнир? — спрашивает мой собеседник.

— Нет, дорогой, — говорю я, поправляя свою самую лучшую, с перламутровыми пуговицами, кофточку. — Один большой выигрыш в день — это мой лимит риска. А ещё у меня сегодня ужин с видом на море и телефон, который я наконец-то могу выключить со спокойной душой.

Я киваю ему на прощание и направляюсь к выходу, чувствуя на спине десятки взглядов — удивлённых, завистливых, восхищённых. А я просто иду, отстукивая тростью по мраморному полу тот самый ритм, который отбивает моё сердце: свободное, довольное и абсолютно, бесповоротно своё. Восемьдесят лет — не возраст, чтобы заканчивать игру. Это возраст, чтобы начать играть по-настоящему. И, кажется, я только что сорвала самый крупный куш в своей жизни, и дело даже не в деньгах.

Розалинда Винтеборн

Холод пробирал до костей, просачиваясь сквозь тонкий шелк ночной сорочки. Он обнимал ледяными пальцами, напоминая о моем одиночестве. Замок, этот каменный склеп, спал, а я — нет. Слишком поздно для сна, слишком рано для пробуждения.

Я повернула голову к окнам во всю стену, плотно завешанными балдахинами, и всматривалась в узкую щель, где пробивался мрачный осенний рассвет. Тучное, дымчатое небо, лишенное звезд, уже пропускало белый, холодный свет.

Как же я устала...

Я зажмурилась, чувствуя, как по виску стекает горячая слеза. Нос пронзила острая боль от наливающихся слез. Я шмыгнула, глотнула прохладу и всхлипом проглотила ком горечи, заполнивший меня до краев.

Нет. Нельзя. Если я разрыдаюсь вновь, лицо опухнет, глаза покраснеют, что даст очередной повод для болтовни.

Раздался скрип двери. Вошла Саша, моя фрейлина. Не видя ее лица, я знала, оно, как всегда, бесстрастно. Приподнявшись, я уселась на край огромной постели и быстро стерла слезы тыльной стороной руки. Она склонилась в поклоне, но я едва заметила это из-за полумрака. Я ежилась от пробивавшей кожу прохлады.

— Ваше Величество, доброго вам утра.

Молчу. Ее слова были пустыми звуками, неспособными заглушить обиду и тоску.

Саша, наслаждаясь моей теперешней немногословностью, приступила к своим обязанностям и начала мой день. Она хлестко отбросила тяжелые полотна на окнах, проясняя вид тучного неба из-за стекол, и с этим звуком в покои вошли несколько рядовых служанок.

Серые облака, словно саваны, окутывали замок. Мир за стенами был таким далеким, таким недостижимым и невероятно умиротворительным.

Пока служанки, словно тени, кружили вокруг, помогая мне умыться, расчесывали мои волосы, наносили э бледную пудру на лицо, а я молча смотрела в окно.

Фрейлина распахнула тяжелые дубовые двери гардеробной, перебирая платье, периодически спрашивая о сегодняшнем предпочтении в цвете или украшениях.

— На свое усмотрение, — бросила я монотонно и опустила взгляд к звербящим ранам на пальцах. Почти на каждом пальце были содраны кутикулы до кровавых припухших ран.

Какое бы платье, туфли или серьги я ни выбрала, каждое мое решение осудят за моей спиной или, того хуже, высмеют прилюдно. Лучше продолжу оставаться неподвижно. Не хочу мутить это грязное болото, погружаться в него еще глубже.

Саша выбрала голубое, рюшастое платье, похожее на то, в котором я была вчера, затянула на спине атласные ленты, ничем не выделяющиеся жемчуга и шелковые перчатки цвета лимонного пудинга, которые, на мой взгляд, абсолютно не сочетались с цветом платьях. Наверняка, чтобы никто не заметил мои уродливые пальцы.