Следующие два дня для нас сливаются в череду каких-то бесконечных дел. Костя большую часть времени молчит, и я даже не пытаюсь его растормошить. Когда в своё время ушли мои родители, мне тоже не хотелось разговаривать. И пусть у меня ситуация — и в целом отношения с родными — были совсем другими, мне кажется, я понимаю состояние бывшего мужа.

О работе, проблемах и снятии его с должности мы с ним по молчаливому согласию тоже не говорим. Оба взяли несколько дней отпуска. Понятия не имею, какие сплетни ходят сейчас по больнице — подозреваю, что самые невероятные. Но кто мог подумать и предположить, что смерть Ираиды совпадёт с такими событиями?

Единственное, что я успеваю сделать сверх остальных дел, и о чём мне, среди всех печальных хлопот, не забывает напомнить Костя — это сдаю расширенные анализы. Результаты будут примерно через неделю, что-то — не раньше, чем через десять дней, поэтому я просто выкидываю это из головы.

День похорон выдаётся дождливым. Небо низкое, серое, тяжёлое… Я держу Костю за руку, то и дело кидаю на него взгляды сбоку, но лицо у него практически ничего не выражает.

Никого, кроме нас, на прощании нет. Подруг или даже просто каких-то близких знакомых, кто мог бы прийти, у Ираиды не осталось уже давно, ещё до того, как она оказалась в пансионате. Да и в целом моя свекровь была не из тех, кто умеет привлечь к себе людей.

Из-за этого смысла в поминках мы с Костей не видели. Правда, я всё же сделала то, что считала нужным… поэтому после кладбища, когда мы медленно выходим за ограду, оборачиваюсь к мужчине, который всё это время продолжал крепко сжимать мою руку.

— Поедешь ко мне? — спрашиваю мягко, и он переводит на меня взгляд, немного удивлённый и одновременно благодарный.

— Поеду, — выдыхает сразу. — Спасибо…

— Да за что спасибо-то, — качаю головой. — Давай вызовем такси.

Когда мы заходим в квартиру, Костя почти сразу смотрит на меня — так, как будто пытается что-то вспомнить. А я слегка улыбаюсь.

— Запах какой-то… очень знакомый? — неуверенно принюхивается, пока я прохожу на кухню.

Кутью я готовить не стала — не настолько мы приверженцы традиций, чтобы есть кашу, а выкидывать потом продукты мне не хочется. Но встала в четыре утра и напекла гору блинов. Накрыла крышками и укутала полотенцами, которые теперь снимаю, — блины, конечно, всё равно остыли, но зато остались мягкими и не подсохли.

— Господи, Лара… — бывший муж останавливается на пороге кухни, качает головой. — Ну зачем ты… Ты что, вообще не спала?!

— Да почему, спала, конечно, — усмехаюсь, ставлю чайник.

— С творогом… — он снова делает глубокий вдох, смотрит на меня блестящими глазами. — И с мясом, да? Никогда, ни у кого и нигде вкуснее блинов не ел, чем твои…

— Ну вот и садись, ешь, — киваю на стол, пряча улыбку, показываю на тарелки. — Эти сладкие, эти мясные.

— Я помню, ты их заворачиваешь по-разному.

— Есть и пустые, без всего, — достаю последнюю тарелку.

Костя откусывает первый блинчик и зажмуривается со стоном.

— Я душу за твои блины готов продать, честное слово, — вздыхает, прожевав.

— Продешевишь, — фыркаю в ответ.

Наливаю нам обоим чай, сажусь рядом с Костей, прижимаюсь щекой к его плечу. Он, не говоря ни слова, притягивает меня к себе за плечи одной рукой. Удивительно, но несмотря на всё то, что произошло между нами в последние месяцы и в последние дни — а может, именно благодаря этому — мне сейчас удивительно хорошо и уютно рядом с ним.

— Знаешь, что я сейчас вспомнила? — говорю вдруг. — Как твоя мать настояла, чтобы мы вместе выбрали тебе костюм на какую-то конференцию… одну из твоих первых. Говорила, что хочет сделать подарок.

— Бо-оже, это было ужасно, — закатывает глаза Костя.

— Она тогда забраковала, по-моему, штук пятнадцать вариантов, — невольно улыбаюсь.

— Двадцать три!

— Да ладно?! — смотрю на него. — Ты что, считал?!

— Естественно, считал! Я был главным потерпевшим!

— Она тогда продавца чуть до инфаркта не довела, — качаю головой, вспомнив смертельно замотанного под ворохом костюмов консультанта и Ираиду, которая оценивала сына так, словно от пиджака на нём зависела репутация государства.

— И, кстати, она тогда сказала, что ты слишком красивый для всех этих костюмов.

— Она такого не говорила, — фыркает Костя и как будто немного смущается.

— Говорила-говорила, — смотрю на него с улыбкой. — Так и сказала, слово в слово: «У меня сын красивый мужчина, зачем вы пытаетесь сделать из него заместителя начальника ЖЭКа?»

Он как раз в этот момент делает глоток чая и давится, закашлявшись так, что мне приходится постучать его по спине.

— И как я это пропустил, — отдышавшись, с улыбкой качает головой Костя, потом вздыхает.

— А ещё она всегда знала, когда ты не ел, — добавляю мягко.

— Это вообще какая-то сверхспособность была!

— Ага… Помнишь ту проверку в отделении из-за смерти двух пациентов? Мы тогда только-только поженились, я заболела, а ты трое суток дома не появлялся, — вздыхаю, он кивает. — Ираида мне позвонила на второй день.

— Да? Я даже не знал, что она была в курсе…

— Не уверена, что была, — пожимаю плечами. — Просто позвонила, сказала: «Лариса, мой сын наверняка на одном кофе выживает которые сутки. Ты теперь жена, так позаботься!»

— Ты больная и температурой тогда притащилась в отделение с запеканкой! — вспоминает вдруг он. — И я на тебя разозлился… и потом извинялся, нервы ни к чёрту были… Так ты из-за неё пришла?!

— Мне стыдно стало из-за её слов, — вздыхаю, смотрю на него. — Что я за жена, что о муже не забочусь…

— Ты была лучшей женой на свете, — вдруг говорит Костя. — Это я во всём виноват…

— Перестань, — качаю головой. — Мы оба виноваты.

Мы молчим какое-то время, а потом Костя неуверенно спрашивает:

— Лар, у меня такое ощущение, что… ты на неё не злишься и даже не сердишься?

Я не отвечаю сразу. Не потому, что пытаюсь понять — нет, не пытаюсь. Знаю, что злости во мне давно не осталось. Боль — да. Но это… нормальная боль. Такая, какая есть в сердце практически у каждого человека.

— Нет, — качаю наконец головой. — Нет, не злюсь и не сержусь.

— Почему?

— Наверное, потому, — произношу медленно, — что… невозможно, да и бессмысленно злиться на мать, с которой тебе больше нечего делить, кроме любви к одному и тому же человеку. А она очень тебя любила. Мы обе.

Костя вздрагивает всем телом на этих словах, я вижу вдруг, как искажается у него лицо, как он плотно сжимает, почти закусывает губы, пытается сдерживаться… но уже понимаю, чувствую, что у него не выйдет.

И, быстро подавшись вперёд, крепко обнимаю мужчину, который со сдавленным всхлипом прячет лицо, уткнувшись мне в плечо. Сжимает меня в железных объятиях на несколько секунд, но почти сразу выдыхает, чуть расслабляясь.

— Прости. Я… был уверен, что… не буду… — говорит прерывисто.

— Это нормально, Кость, — продолжаю обнимать его, ласково провожу по волосам. — Не извиняйся.

— Чувствую себя глупо… — глухо вздыхает он. — Иди ко мне? Пожалуйста?

Перетаскивает меня со стула к себе на колени и прижимает сильнее.

— Я тебя так люблю, Ларка… — слышу тихое. — Даже сказать, объяснить не знаю как… До боли, до одури, до… не знаю до чего. Ты какое-то невероятное чудо. Не могу представить, как существовать без тебя, Лар… Всю жизнь с тобой хочу прожить, любить тебя, детей с тобой завести, старость встретить вместе.

Он поднимает голову, находит мой взгляд, торопливо, неловко стирает влажные следы под глазами.

— Выходи за меня замуж, Лар? — просит так отчаянно, что у меня самой слёзы на глаза наворачиваются. — Я, конечно, идиот… самое подходящее время нашёл, ничего не скажешь…

— Есть такое дело, — киваю ему, шмыгнув носом.

— И я больше не главный врач, — добавляет Костя.

— Это, безусловно, большой недостаток, — закатываю глаза, не удержавшись. — Я-то так надеялась, что у меня наконец будут связи и протекция! А то что это такое — ни одного повышения через постель не добиться.

— А сама по себе постель, без повышений, тебя не интересует? — немного криво усмехается он. — С мужем, простым врачом, а не с главным? Я буду стараться.

— Надо серьёзно об этом подумать, — не выдержав, улыбаюсь и нежно касаюсь его губ.

— Подумай, пожалуйста… — выдыхает Костя, сглотнув. — Предложение бессрочное, с открытой датой.

* * *

Настроение у нас, естественно, не то, чтобы устраивать постельные марафоны. Поэтому мы просто перемещаемся в комнату, устраиваемся на диване в обнимку — и я сама не успеваю заметить, как засыпаю. Просыпаюсь уже вечером, с больной головой.

— Что же ты меня не разбудил? — спрашиваю сонно у Кости, который, судя по всему, даже не задремал, просто продолжал держать меня в объятиях.

— Ты устала, — говорит он мягко. — И не выспалась, я же видел.

— А теперь у меня голова болит, — морщусь недовольно, уткнувшись носом ему в грудь. — Нельзя спать в это время суток…

— Сейчас схожу в аптеку, куплю тебе обезбол, — хмурится Костя.

— Да у меня есть, — вздыхаю и, поднявшись, потягиваюсь, выпрямляя затёкшие руки и ноги. — Сейчас найду аптечку. Давай чайник поставим?

Мы снова устраиваемся на кухне — хорошо, что о еде не нужно волноваться — и я, выпив таблетку, смотрю на Костю.

— Я хотела спросить тебя, — начинаю нерешительно.

— О снятии с должности? — он моментально даже без слов понимает, что меня интересует.

— Да, — киваю с облегчением, присаживаюсь рядом. — Что случилось, Кость?

— Если коротко, то я сам подложил под себя мину и сам же на неё наступил.

— Очень содержательно, — хмурюсь, пододвигая ему чашку с чаем. — А нормально можешь объяснить.

— Министерство поставило меня в больницу не потому, что я так хорошо подходил на должность главврача, — слегка пожимает плечами Костя. — То есть, возможно, подходил, — улыбается, глядя на возмущённо вскинувшуюся меня, — Но дело не в этом. Им нужна была показательная чистка в системе. Ну, знаешь — наказать своих, чтоб чужие боялись, условно говоря, конечно. Закупки, платные услуги, распределение денег, кадровые истории... Ничего уникального, Лар, ты и сама многое знаешь и со многим сталкивалась. Обычная больничная кухня. Просто в какой-то момент объём этой… э-э-э, кухни стал таким, что министерство решило устроить генеральную уборку.

— И ты собирал информацию? — доходит до меня.

— Да, — кивает он спокойно. — Собирал документы, проверял цифры, поднимал старые решения. По-хорошему, у меня должно было быть ещё несколько месяцев… до года, думаю. Но потом под тебя начал активно копать начмед по хирургии.

— Вот как… — тяну задумчиво.

— Да, — кивает Костя. — Лар, ты же понимаешь, что проблема была не только во мне. Ты многих раздражала задолго до моего появления. А после того как я начал поддерживать твои решения открыто, для некоторых мы вообще превратились в одну проблему на двоих. Думаешь, Денис Аркадьевич столько лет воевал со всеми подряд ради удовольствия? Лар, он не роддом хотел получить. И не хирургию. Он хотел весь больничный комплекс. И у него были шансы… его поддерживала, точнее, начала поддерживать… — Костя запинается, а я сразу думаю о конкретном человеке.

— Дай угадаю? Ирина Александровна? — уточняю, хмыкнув.

— Да, — Костя кидает на меня виноватый взгляд, но я уже давно отпустила ту ситуацию с ней, поэтому не собираюсь снова напоминать ему.

— Но почему всё произошло так быстро? — спрашиваю о том, чего так и не поняла.

— Времени больше не оставалось, Лар, — качает головой он. — Я понял, что если буду тянуть, то… подставят тебя. Потом меня. Или обоих одновременно, возможность нашлась бы. Начмеда по хирургии сделают исполняющим обязанности главврача, а дальше часть документов испарится, люди переобуются в прыжке, и всё это закончится ничем. Поэтому я пошёл на опережение и передал наверх всё, что успел собрать.

— И тебя сразу сняли?

— Разумеется, — фыркает Костя. — Разборки не устраивают руками действующего главврача. Я свою работу выполнил. Дальше нужен человек, который не связан со всей этой историей.

Я смотрю на него несколько секунд.

— То есть… ты с самого начала знал, что тебя снимут?

— Конечно.

— И всё равно сделал?

— Конечно.

— Тейхман, ты вообще нормальный?!

— Не особо, — честно соглашается он.

И только потом становится серьёзным.

— Лар, послушай, — тянется ко мне, обнимает. — Если бы речь шла только обо мне, я бы ещё подумал. Но тебя никто не должен тронуть. И не тронет.

— Кость...

— Нет, — качает он головой. — Я не собираюсь изображать из себя героя, Лар. Просто есть вещи, которые для меня важнее должности. Надеюсь, ты это тоже понимаешь.

Смотрю на него, не отрываясь, и думаю… что, что бы ни происходило с нами и между нами в нашей личной жизни, на работе Костя всегда вставал стеной между мной и неприятностями — даже теми, которые только могли случиться.

— И что теперь будет? — спрашиваю в пространство.

— Министерство начнёт проверку, — легко пожимает плечами Костя. — Точнее, уже начало. Начмеда сначала отстранят, потом уволят — это сто процентов. Пару-тройку человек из административного корпуса… тоже. Насчёт судебных разбирательств — утверждать не могу, возможно.

— А… ты?

— Я останусь на должности врача-гематолога, — улыбается он, но тут же кривится. — Да, и учти… этот твой терапевт, — слово звучит, как ругательство, — тоже уйдёт!

— Семён?! — смотрю на него круглыми глазами. — Он что, в чём-то замешан?!

— Нет, — вздохнув, признаёт Костя. — Он пришёл ко мне предупредить, что Денис копает под тебя. И попросил повышение в обмен на информацию.

Ошарашенно замолкаю. Ничего себе…

— Я договорился насчёт него. Так что придётся тебе искать в родильное отделение другого терапевта, — заканчивает Костя, вот только голос у него подозрительно довольный.

— Да ты ревнуешь, Тейхман? — кидаю на него язвительный взгляд.

— Даже не собираюсь отрицать, — качает он головой. — Мне будет значительно спокойнее, если этот червяк не будет вертеться возле тебя.

Закатываю глаза, но решаю не спорить. В конце концов, у меня ведь тоже мелькали мысли, что было бы лучше, если бы нам с Семёном больше не пришлось работать вместе. Правда, найти грамотного терапевта — проблема посложнее… но тут уж никуда не денешься.

— Ты всё предусмотрел, да? — спрашиваю у него наконец.

— Ну… всё предусмотреть нереально, — вздыхает Костя. — Но, надеюсь, всё возможное я сделал. Теперь осталось только ждать, пока маховик раскрутится окончательно.