Константин

Несколько дней назад

— Константин Альбертович, к вам Костриков, — заглядывает ко мне в кабинет секретарь.

Можно было бы спросить, кто это — сделать вид, что я не помню. Но проблема в том, что отлично помню. Это тот грёбаный терапевт родильного отделения, к которому я, когда только появился в больнице, ревновал Лару так, что искры из глаз летели. Так что смысл изображать внезапную амнезию.

— Пригласите, — киваю Ирине, и та моментально скрывается за дверью.

Какого чёрта ему здесь надо? В прошлый раз он мне фактически на меня же накатал жалобу. Тогда они с Ларой ещё встречались. На этой мысли приходится стиснуть зубы покрепче. Сейчас — я знаю, что нет. Не встречаются.

Лара вообще в последние недели стала похожа на тень себя прежней. Работает, говорит, двигается — а жизни нет. И я уже не могу на это смотреть — а что делать, как её встряхнуть, не знаю. Боюсь навредить настойчивостью, боюсь влезть туда, куда она пока не хочет никого впускать.

Хорошо хоть она не в курсе, что я всё это время по-тихому проверял и перепроверял всё отделение, чтобы не дай бог не возникло никаких внештатных ситуаций, на решение которых у неё бы не хватило душевных сил.

И вот теперь этот червяк ко мне заявился.

— Константин Альбертович, — как раз в эту минуту проходит в кабинет мужчина.

— Добрый день, Семён Валентинович, — киваю холодно. — По какому вопросу?

— Вы сразу к делу, — вдруг чуть усмехается он.

— Не вижу смысла рассусоливать, — смотрю на него и замечаю, что он… как-то слишком нервничает для простого разговора с главврачом.

Движения дёрганые, взгляд не останавливается ни на одном предмете подолгу, он открывает рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрывает.

— Семён Валентинович, у меня не так много времени, — говорю ему с намёком.

— Да-да, — кивает он. — В общем… это касается Ларисы.

— Ларисы Александровны! — цежу сквозь зубы.

Как он вообще смеет её по имени называть!

— Да, — вздыхает Семён, наконец смотрит на меня прямо. — Слушайте, Константин Альбертович. Я не хочу проблем. В конце концов, на одной женщине свет клином не сошёлся…

— Это для кого как! — не вытерпев, поднимаюсь из-за стола, глядя на него в упор.

— Я не имел в виду ничего плохого! — он выставляет вперёд ладони. — Наоборот. Пришёл, потому что хочу предупредить. Под Ларису копает Денис Аркадьевич. Копает всерьёз и со знанием дела. Более того, у него есть поддержка в министерстве.

Молчу, глядя на него и быстро прокручивая в голове варианты. Наверняка Ирина. Больше некому. Был бы кто-то другой — я бы знал. Потому что не у одного начмеда по хирургии есть поддержка в министерстве. Я получил назначение именно в эту больницу тоже не просто так, а пойдя на кое-какие компромиссы и заключив определённые договорённости.

— Зачем вы мне всё это сообщаете? — уточняю у терапевта.

— Потому что не собираюсь ложиться между молотом и наковальней, — устало отвечает тот. — От меня ждали, что я приму определённую сторону. Пока была возможность изворачиваться, я изворачивался. Но если Ларису снимут, то ко мне почти наверняка возникнут вопросы.

— А есть что спрашивать?

— Вы прекрасно знаете, что притянуть при желании можно любого, — качает головой Семён, и я в глубине души не могу с ним не согласиться.

Да, так и есть. Вопрос только в цене и в том, кому и для чего это нужно.

— Так вы, значит, выбрали сторону? — спрашиваю чуть язвительно, сложив руки на груди. — Я показался вам наиболее перспективным вариантом?

— Вы показались мне мужчиной, который не отдаст то, что считает своим, — усмехается он.

Сдерживаюсь, чтобы не поморщиться. Я уже давно не оперирую такими понятиями. У меня в голове за последние годы многое поменялось — а ещё больше поменялось за последние несколько месяцев. И мне теперь в голову не придёт говорить о Ларе, что она «моя». Это уж скорее я — её.

— Поэтому, — продолжает свою мысль Семён, — я готов не просто молча принять вашу сторону, но и… посодействовать при необходимости.

— Но вы что-то хотите взамен, — слышу намёк в его голосе.

— Да, — не собирается отнекиваться он. — Переход на позицию, имеющую больше административного ресурса… с перспективой повышения.

Ну что ж… можно понять. Как говорится, плох тот солдат, который не хочет стать генералом.

Но и соглашаться сразу не собираюсь. Впрочем, он тоже это понимает, поэтому спокойно кивает на мои слова:

— Я подумаю, что могу сделать.

— Следите за временем, Константин Альбертович, — говорит многозначительно. — Лариса… и так была для многих костью в горле. А после вашего прихода вообще встала поперёк, тут вы и сами должны понимать.

Не может не уколоть. Хотя я знаю, что и без моего прихода было бы так же — если не хуже. Слишком она честная, принципиальная и не боится высказывать свою точку зрения и требовать того, что, по её мнению, правильно.

— Я понял, — киваю, показывая, что заканчиваю разговор.

Семён, кивнув в ответ, идёт к двери. И я вдруг думаю…

— Под меня ведь тоже копают, правильно? — спрашиваю чуть насмешливо.

Терапевт оборачивается и криво улыбается.

— Это вы сами можете узнать лучше и быстрее меня. До свидания.

— До свидания… — говорю задумчиво, глядя на закрывшуюся дверь.

Кажется, пора заканчивать то, зачем меня сюда, собственно, и поставили.

Министерству нужна была показательная чистка. В причины я не лез — и так было ясно, что замешаны и деньги, и политика, и ещё куча всего.

Договорённость была простой — я, как главный врач, влезаю во все схемы, которые в больнице годами считались нормой, фиксирую, как это устроено изнутри, и в определённый момент передаю наверх конкретные документы и доказательства.

Со стороны такие вещи не берутся. Я согласился, потому что мне важно было одно — попробовать вернуть Лару. И заодно прикрыть её, если возникнет такая необходимость.

А теперь…

Сажусь обратно в кресло и провожу ладонью по лицу. Не вовремя всё это. Совсем не вовремя.

И всё-таки… другого варианта у меня нет. Отодвинувшись от стола, лезу в сейф, достаю несколько папок.

Первое — закупки. Самое банальное и одновременно самое грязное. Контракты на расходники, медикаменты, оборудование. Определённые поставщики, с завидной регулярностью выигрывающие тендеры. Цены… тут вообще лучше молчать. Пилить у нас можно всё и всегда. Если аккуратно поднимать документы за последние пару лет и сопоставлять объёмы, списания и реальные потребности отделений, картина получится очень интересная.

Платные услуги. Официально там всё чисто максимально чисто и прозрачно. А неофициально — ускоренные госпитализации, дополнительные обследования, которые проводятся мимо кассы или с частичной проводкой. Самое мерзкое, что пациенты далеко не всегда понимают, за что платят. У нас вечно две крайности — к врачам либо бегут, когда болезнь уже вышла за рамки простого лечения, либо в приступе ипохондрии заранее идут проверять «всё и сразу». И в первом, и во втором случае всем хочется, чтоб всё было быстро и надёжно. И отдельные личности прекрасно этим пользуются.

Да и другого хватает. Сколько раз я уже ловил ситуации, когда в отделениях формально нет мест, а по факту лежат нужные пациенты с соответствующей оплатой. Молчу уж про проблемы с кадрами. Мёртвых душ, правда, не нашлось, но вот странные надбавки, доплаты за интенсивность и прочие прелести — этого хватало.

Я уже начал это всё поднимать. Тихо, без лишнего шума, собирал информацию через бухгалтерию и внутренние проверки, не устраивая показательных разборок. Их бы устроили потом. Когда я бы довёл дело до конца и отдал всё наверх. А там бы уже решали, кого снимать, кого проверять…

И кто получит за это всё очередную звёздочку на погоны, а кто — путешествие по местам не столь отдалённым.

А теперь получается, что времени у меня почти нет.

Если начмед копает конкретно под Лару, значит, уверен, что его прикроют. А ведь на хирурга у меня уже есть немало…

Вполне возможно — даже наверняка — что и в самом министерстве ведутся подковерные игры.

Вздохнув, откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза на несколько секунд. Как меня задолбали все эти интриги! И, главное… с учётом происходящего у меня остаётся сейчас только один вариант. Ударить раньше. У меня должно было быть ещё минимум полгода, а по-хорошему — год. Которого сейчас уже нет.

Если я сейчас это сделаю, назад дороги не будет. Меня снимут — это даже не обсуждается. Скандал выйдет грандиозный.

С другой стороны… не плевать ли? Зато Лара будет в безопасности. Врачебную квалификацию я не потеряю, а должность — должность уже давно не представляет для меня такой ценности. Да и никогда не представляла. Наверное, поэтому я её так рано и добился.

Решительно тянусь за мобильным и набираю номер.

Самодеятельность здесь всё равно устраивать нельзя. Мне нужно связаться с тем, кто поставил меня сюда.

* * *

Несколько дней спустя я приезжаю в министерство, уже зная, что и как буду говорить и делать — приблизительно понимаю, в каком направлении и как пойдёт разговор.

И не думаю об этом. Думаю о Ларе. О том, как за последние дни круто переменилось… почти всё. Та её «гулянка» в клубе, страх за неё, признание… наши признания. Точнее, моё. Она не говорила, что любит.

От этого внутри такое странное чувство... Как будто и не поменялось ничего, как будто мне снова двадцать, и я, старательно сдерживая нетерпение и желание, жду, когда девушка, в которую я люблю, признается мне в том же самом.

Зайдя в знакомое здание и пройдя по изученным до последнего поворота коридорам, качаю головой и усмехаюсь сам себе. Оказывается, никакой разницы, сколько тебе лет, если ты влюблён.

Главное, чтобы с ней всё было в порядке. Чтобы расширенные анализы, которые она сдаст, не показали ничего лишнего. Чтобы её не тронули на работе. А дальше… дальше мы разберёмся, вместе.

— Доброе утро, Василиса, — зайдя в нужную мне приёмную, здороваюсь со знакомым секретарём.

— Доброе, Константин Альбертович, — кивает женщина, на секунду отрываясь от ноутбука и кидая на меня взгляд поверх очков. — Емельян Андреевич примет вас через три минуты.

— Отлично, — улыбаюсь ей.

Шикарная у Грачёва секретарь. Сколько лет их обоих знаю — и не устаю восхищаться её профессионализмом. Видимо, Емельян тоже понимает, что такую женщину надо удерживать именно как специалиста, поэтому ни разу не попробовал закрутить с ней… хотя вообще-то любитель этого дела. И ведь сын уже взрослый — а туда же.

Морщусь, вспомнив об этом сыне. Вот тоже ещё головная боль… должна была быть моя. Но теперь, слава богу, с ним будет разбираться новый главврач.

— Заходите, — Василиса, поднявшись, открывает мне дверь.

Киваю и прохожу в кабинет. Емельян сидит за огромным столом и, не отрываясь, просматривает какие-то документы. Лицо у него такое, как будто он уже лет двадцать не удивляется вообще ничему.

Хотя, наверное, так и есть.

— Садись, — кивает мне вместо приветствия. — Судя по тому, что ты примчался лично, всё пошло по одному месту быстрее, чем планировалось.

— Да, — отвечаю прямо. — Я бы не стал… но начали копать под заведующую роддомом. Начмед по хирургии. И не без поддержки сверху.

Он коротко кивает, как будто подтверждает собственные мысли. Нам нет необходимости называть имена — Емельян знает про Ирину Александровну.

— Я предупреждал тебя, что эта подстилка не простит, если ты её отодвинешь от потоков.

— Перестань, — морщусь автоматически.

— Сам перестань, — отмахивается он. — Что конкретно у тебя есть, давай по факту?

Я выкладываю на стол папки, он открывает первую, пролистывает пару страниц, потом вторую. На третьей тихо присвистывает.

— А Денис Аркадьевич у нас, оказывается, совсем охренел…

— Там не только он.

— Я вижу.

Несколько минут в кабинете тихо. Только шелест бумаги.

— Ты же понимаешь, — говорит наконец Емельян, не поднимая головы, — что после этого тебя снимут сразу?

— Да.

— И восстановиться не дадут.

— Плевать, — пожимаю плечами.

— А вот это зря, — спокойно замечает он. — Когда хороший врач добровольно отказывается от административного ресурса, выигрывают обычно исключительно идиоты.

— Мне сейчас не до карьеры, — качаю головой, вперемешку мелькают мысли о Ларе и её пока что не поставленном диагнозе, о матери…

— Из-за жены?

— Из-за неё тоже.

Он откладывает документы и смотрит на меня внимательно.

— Я тебя не спрашивал… Но ты ведь изначально поэтому именно туда и пошёл, Тейхман.

Не вопрос, констатация. И смысла врать нет.

— Да, — отвечаю спокойно.

— Я помню, — кивает Емельян. — Ты тогда сидел у меня здесь с совершенно бешеной рожей и просил именно эту больницу.

Невольно усмехаюсь. Со стороны, наверное, действительно выглядело… впечатляюще.

— Я думал, ты перебесишься, — продолжает он спокойно. — А ты, наоборот, только хуже стал. Вот точно тебе говорю, Константин, все беды в нашей жизни от баб!

— Спасибо, ты меня сейчас очень поддержал, — откидываюсь на кресле.

— Всегда пожалуйста, — хмыкает он, снова начиная пролистывать бумаги.

Я не мешаю. И спорить не собираюсь. Какая разница, что я сам думаю по-другому? Имеет значение только то, к чему всё это приведёт в рабочем плане.

— Значит так, — откладывает наконец папки Емельян. — Слушай внимательно. Дениса мы возьмём. Там уже не один эпизод. По хирургии давно вопросы были, просто никто не хотел лезть глубоко. Слишком много завязано.

— А что с Ириной? — спрашиваю тут же.

— Ирина — не самостоятельная фигура, — морщится он. — Но шуметь будет… возможно. У меня на неё почти ничего нет. Лариса твоя нигде не светится?

— Нет, — качаю головой. — Я следил.

— Точно?

— Сам знаешь, что в нашем деле стопроцентной вероятности не бывает, — вздохнув, стискиваю зубы на секунду. — Но всё, что мог — и даже больше, я сделал.

— Хорошо. Потому что если её фамилия всплывёт хоть где-то поблизости от этого дерьма, её сожрут просто за компанию, — кидает на меня внимательный взгляд Грачёв и продолжает: — Поэтому делаем так. Ты официально соглашаешься на снятие, формулировку мы тебе дадим максимально мягкую.

— А взамен?

— Господи, Тейхман, ты меня сейчас за кого держишь? Я похож на человека, который не понял, зачем ты сюда приехал? — смотрит на меня он раздражённо и говорит уже жёстче: — Заведующую роддомом пока не тронут. Ни дисциплинарно, ни административно. Более того, если начмед попытается качнуть ситуацию через её отделение, проверка уйдёт в другую сторону.

— Мне нужны гарантии, — не отступаю.

Да, мы общаемся. Да, нас можно назвать друзьями… условно. Но я прекрасно знаю, что Емельян на своём месте столько лет не просто так сидит. Взять хоть его сына… который закончил первый мед, и которого он продвигает в заведующие. У нас таких называют министерскими выкормышами.

— У тебя сейчас очень интересный тон для человека, который сидит в моём кабинете, — замечает Емельян лениво.

— Мне плевать, — отрезаю чуть резче, чем следовало бы.

— Вот поэтому я тебя и поставил туда тогда, — вдруг усмехается он. — Ты единственный из кандидатов был достаточно отбитый, чтобы реально полезть в это болото.

В дверь тихо стучат, внутрь заглядывает Василиса.

— Емельян Андреевич, через семь минут у вас видеосовещание.

— Пусть подождут.

Она переводит взгляд на меня, едва заметно поджимает губы — понимает, что разговор серьёзный — и исчезает обратно.

— Так вот, — продолжает Емельян, когда дверь закрывается. — Начмеда мы начинаем снимать сейчас. Но тебе придётся уйти быстро и тихо.

— Я понял.

— И ещё кое-что, — прищуривается он, и я напрягаюсь. — По поводу Макса.

— Мы с тобой вроде бы договаривались… — начинаю осторожно, но Грачёв перебивает, нахмурившись:

— С ним… есть кое-какие сложности.

— Слушай, это твой сын, так что я…

— Он хочет пока прийти в отделение обычным врачом, — морщится Емельян.

А я растерянно замолкаю. Да ладно? Что, там у парня присутствуют мозги? Ну так это же прекрасно… хотя судя по настрою Грачёва — не очень. Видимо, хочет сынку сразу карьеру. Ну да ладно, не моё дело.

— Давай мы разберёмся с этим делом чуть позже, — говорю наконец.

— Да, — немного рассеянно кивает Емельян, но тут же снова сосредотачивается, закрывает папку. — Да, ладно. Документы оставляй. Я запускаю это сегодня, прямо сейчас. Василиса! — зовёт громче.

Василиса тут же заходит в кабинет, забирает протянутые документы, молча кивает и выходит.

— Спасибо, — поднимаюсь с кресла.

— Не благодари раньше времени, Тейхман, — устало говорит он. — «Спасибо» после такого обычно говорят либо на пенсии, либо после оправдательного приговора.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — хмыкнув, пожимаю протянутую ладонь и выхожу из кабинета.

Ну что ж… маховик запущен, осталось теперь дождаться результата.

На автомате достаю завибрировавший мобильный, отвечаю.

И торможу на полном ходу от слов, которые слышу.

Потому что это говорит Олег Дмитриевич, лечащий врач матери.

— Константин Альбертович, вам нужно приехать. Срочно. И… возможно, Лариса Александровна тоже сможет приехать. Если захочет попрощаться.