— Кость, я… — не знаю, что ответить, а мужчина тянется, берёт меня за обе руки, подносит одну к губам, потом прижимает к щеке, подаётся ближе.

— Что мне сделать? — слышу шёпот почти у самых своих губ.

— Понятия не имею… — выдыхаю, потому что соображается с трудом.

— Тогда… почему бы нам вместе не поискать ответ? — он смотрит на меня с такого близкого расстояния, что я различаю крапинки на радужке его глаз, а в самих глазах вижу вопрос…

На который — я понимаю вдруг очень чётко — мне ужасно хочется ответить утвердительно.

И всё-таки я была бы не я, если бы не спросила, практически отвечая на его поцелуй:

— Ты специально подгадал, да?..

— Что специально, хорошая моя? — Костя уже целует меня, медленно прикасаясь губами, до того нежно, что дыхание перехватывает, а сердце начинает колотиться с перебоями.

— Нашёл момент… с этими анализами… и после вчерашней ночи… когда я растеряна… испугана…

Говорить ровно не получается, потому что он не прекращает меня целовать. Но когда до него всё-таки доходит вопрос, мужчина отстраняется, смотрит чуть укоризненно.

— Это так ты обо мне думаешь, да? — качает головой, тут же тянется за ещё одним поцелуем. — Что я такой подлец? Воспользовался ситуацией?

— Ситуацией ты как раз не особо воспользовался, — вздыхаю, потому что в очередной раз вспоминаю вчерашнюю ночь.

— И почему в твоём тоне мне слышится разочарование? — в его голос пробирается ехидство, но такое мягкое, что сердиться невозможно.

Да и как тут сердиться, когда тебя гладят по плечам, по шее, запускают пальцы в волосы и слегка тянут, массируя.

— Ох… — вырывается у меня стон, потому что это невозможно приятно.

— Приедем домой, я тебе нормальный массаж сделаю, — обещает мужчина, отодвигаясь и вцепляясь одной рукой в руль. — Но сейчас… сейчас… тебе поесть надо. Подожди минутку, я… в себя приду.

Замечаю наконец, что дышит он с трудом, и невольно усмехаюсь. Костя усмехается мне в ответ.

— Возбуждаюсь рядом с тобой, как мальчишка, — запрокидывает голову на подголовник, зажмуривается, выдыхает. — Ладно. Всё, пойдём!

Место оказывается уютным, кухня — вкусной и разнообразной, и мы спокойно едим то ли поздний завтрак, то ли ранний обед, разговаривая о чём-то отвлечённом. Когда уже почти заканчиваем, Костя напоминает, что мы хотели прогуляться, предлагает максимально дурацкие варианты типа парка аттракционов или зоопарка, рассуждая, что там можно делать, я смеюсь и отказываюсь, когда у него звонит мобильный.

— О, господи, ну что там ещё… — морщится, берёт телефон и всё-таки немного меняется в лице. — Да, слушаю, — отвечает сразу, смотрит на меня.

А в этот момент начинает вибрировать и мой мобильный. Проверяю — Софья Андреевна, старший ординатор.

— Да, — тоже отвечаю, встаю, отхожу от стола, чтобы не мешать Константину.

— Лариса Александровна, у нас проблема, — Софья быстро излагает суть дела, я машинально киваю, хмурясь.

— Да, я поняла, — говорю наконец. — Да, правильно, что позвонили, я недалеко от больницы, скоро буду.

Отключаюсь, возвращаюсь к столу, где Костя уже расплачивается с подбежавшей официанткой.

— Подозреваю, что нам с тобой звонили по одному вопросу, — он даже практически не спрашивает.

— Думаю, да, — вздыхаю в ответ. — А тебе… из хирургии?

— Оттуда, — раздражённо морщится Костя. — Ладно, поехали, разберёмся, что там творится.

На стоянке больницы мы с Тейхманом сначала расходимся. В родильном отделении я заскакиваю к себе, быстро переодеваюсь, мою руки, выхожу и торопливо иду к обсервации. К счастью, Софья Андреевна удачно выходит мне навстречу.

— Повторите мне ещё раз, — прошу её, — что там по ситуации и на каком сейчас этапе.

— Кесарево, третьи сутки, — кивает Софья. — Боли усилились, давление поползло вниз, температура подскочила… УЗИ сделали, там…

Она запинается, и мне это уже не нравится.

— Что «там»?

— Жидкость есть. И образование какое-то… не очень понятное.

Киваю и захожу в смотровую.

Пациентка лежит на кушетке, бледная, с напряжённым лицом. Рядом анестезиолог, в стороне стоит Семён. Ловлю его взгляд, но мужчина, к счастью, просто суховато кивает. Хорошо, что не начал ничего демонстрировать.

Тут же думаю, что несправедлива к нему, всё-таки Семён хороший специалист, а мы все оставляем личные проблемы в стороне, когда дело касается пациентов. Ну, почти все.

Потому что третьим в помещении — кроме перепуганной девушки, конечно — обнаруживается Денис Аркадьевич. Начмед по хирургии стоит у стола с результатами УЗИ, просматривает снимки с таким видом, как будто уже всё для себя решил.

— Лариса Александровна, — кивает, даже не поднимая на меня взгляд. — Явились всё-таки.

Проглотив язвительность, подхожу ближе, беру снимки.

— Что у нас? — спрашиваю ровно.

— Подозрение на внутрибрюшное осложнение, — отвечает он сухо. — Свободная жидкость, образование в малом тазу, клиника нарастает. Нужно готовить в операционную!

Интересно, а почему пришёл именно он? Что, дежурных хирургов в отделении нет, которых можно было бы вызвонить на консультацию по их профилю? Но ответ на этот вопрос я сейчас никак не получу, поэтому выбрасываю лишнее из головы. Быстро пробегаюсь взглядом по протоколу. Жидкость есть, но никакой катастрофы тут не видно. Образование… да, есть. Но…

— Давление? — спрашиваю, не отрываясь.

— Девяносто на шестьдесят, — отвечает анестезиолог. — Держим.

— Гемоглобин?

— Последний — сто два.

— Семён Валентинович? — кидаю взгляд на терапевта.

— Меня смущает температура, — говорит мужчина тихо, слегка кривится, и я киваю.

В красивую клиническую картинку, нарисованную начмедом, не вписывается. Поднимаю взгляд на Дениса Аркадьевича, который высокомерно смотрит на меня и уже хочу уточнить, но вмешивается пациентка.

— Что происходит? — спрашивает дрожащим голосом. — Что со мной такое? Мне нужна операция?!

Я подхожу ближе, беру её за руку.

— Мы сейчас всё уточним, — говорю ровно. — Не надо волноваться, вы под наблюдением, мы вас не оставим.

Она кивает, но по глазам видно, что испугана до предела.

Слышу, как открывается дверь, и понимаю, что это зашёл Костя. Он уже в костюме и белом халате, сразу ничего говорить не пытается, просто оценивает обстановку. Денис Аркадьевич, прищурившись, смотрит сначала на меня, потом на него, потом снова не меня.

— Лариса Александровна, время идёт!

— И вы хотите вести её как внутрибрюшное кровотечение? — уточняю, поднимая на него взгляд.

Вижу, что он уже готов сказать что-то резкое, но сделать это не успевает.

— Лариса Александровна, Денис Аркадьевич, на секунду, — голос Кости сейчас отказа не предполагает.

Хорошо, что вмешался. А то с начмеда сталось бы затевать спор при пациентке — мало того, что занятие само по себе достаточно бессмысленное в этом случае, так ещё и молодую мамочку пугать, которая и так вся испуганная и на нервах после кесарева, да и чувствует себя плохо.

Коротко киваю Софье Андреевне, чтобы оставалась внутри, и выхожу следом за мужчинами в коридор.

Дверь закрывается, и напряжение сразу становится ощутимее, как будто в коридоре плотность воздуха не такая, как в палате.

— Я не вижу смысла тянуть, — начинает Денис Аркадьевич сердито, даже не пытаясь снизить градус общения. — Клиника нарастает, жидкость есть, образование есть, давление падает. Чего вы ждёте?

— Я жду, пока мы будем уверены, что не лезем в живот без необходимости, — отвечаю спокойно, сдерживая раздражение. — Картина не укладывается в чистое кровотечение.

— Да? — он приподнимает бровь. — А во что она, по-вашему, укладывается?

— Температура, — говорю коротко. — Она не объясняется геморрагией. И гемоглобин не падает так, как должен при активном внутрибрюшном кровотечении.

— Пока не падает, — отрезает начмед. — А потом упадёт. И что? Будем ждать?! Какого хрена вы вообще просите посмотреть ситуацию смежного специалиста, если не слушаете, что вам говорят?!

Проглатываю готовый сорваться резкий ответ. Можно подумать, он не знает, как всё устроено! И для чего нужна консультация! Уж точно не для того, чтобы собачиться при пациентке!

— Будем думать, — не повышаю голос. — И смотреть динамику. Повторное УЗИ, контроль крови, наблюдение. Если мы сейчас войдём в брюшную полость при воспалительном процессе и не увидим кровотечения, нам потом придётся разбираться со значительно более неприятными последствиями.

— А если это не воспалительный процесс, а вы упустите время? — Денис Аркадьевич уже откровенно давит.

Я сжимаю зубы, но не отвечаю сразу. Даю себе паузу на подумать, хотя уверена в том, что сказала.

Тейхман всё это время молчит. Стоит чуть в стороне и слушает, не пытаясь вмешиваться и перебивать. Просто смотрит по очереди на нас обоих.

— Денис Аркадьевич, — произносит наконец спокойно, — вы девочку сейчас хотите вести как острое внутрибрюшное кровотечение?

— Да, — коротко кивает тот. — Потому что это наиболее опасный вариант.

— Понял, — Костя переводит взгляд на меня. — Лариса Александровна?

— Я не вижу признаков активного кровотечения, — отвечаю так же спокойно. — Да, есть жидкость, но без динамики по гемоглобину и с температурой. Я бы в первую очередь исключала воспаление или локализованное осложнение после операции.

— То есть вы предлагаете наблюдение? — уточняет он.

— Наблюдение под контролем, — киваю спокойно. — С готовностью к операции, если состояние ухудшится.

Костя на секунду задумывается, опускает взгляд, словно прокручивает всё в голове, а потом поднимает глаза на начмеда.

— Работаем по тактике Ларисы Александровны.

Пауза получается такой многозначительной, что мне становится не по себе.

— Простите? — тихо, но с явным напряжением переспрашивает Денис Аркадьевич.

— Вы меня услышали, — Костя говорит всё тем же ровным голосом. — На данный момент нет достаточных оснований идти в операционную. Пациентка остаётся под наблюдением, контроль показателей, повторная оценка. При ухудшении — немедленный пересмотр тактики.

— И вы берёте на себя ответственность за это? — в голосе начмеда хирургического отделения уже откровенный лёд и злоба.

— Я главный врач, — спокойно отвечает Тейхман. — Вам ли не знать, что ответственность всегда на мне.

Денис Аркадьевич смотрит на него несколько секунд, потом переводит взгляд на меня.

— Очень надеюсь, Лариса Александровна, что вы не переоцениваете свои силы, — произносит медленно, а потом добавляет многозначительно: — И уровень вашей поддержки. Не все готовы… поступаться принципами!

Мне становится тошно. Он не глядит в сторону главврача, но истолковать его фразу по-другому просто невозможно. Это практически в буквальном смысле объявление холодной войны. И из-за чего?!

— Уверен, мы все примем к сведению ваши слова, — слышу прохладный тон Константина.

Блин, вот зря он! Зря!

Но сказать или сделать что-то, чтобы исправить ситуацию, я уже не успеваю. Да и не знаю, что тут можно исправить. Денис Аркадьевич уже разворачивается и уходит, не прощаясь.

— Ты заимел себе проблемы, — говорю тихо, посмотрев на Костю.

Но он только пожимает плечами.

— Они и так были. Но, Лар, надеюсь, ты понимаешь, что каждая бумажка по этой девочке должна быть идеально вылизанной?

— Понимаю, — киваю, вздохнув. — Комар носа не подточит.

— Вот и хорошо, — он на секунду сжимает моё плечо. — Я тебя прикрою, если что. Но лучше, чтобы повода не было.

Смотрит на экран своего мобильного, морщится.

— Слушай, мы уже всё равно здесь… меня тут требуют…

— Конечно, иди, — киваю сразу.

— Держи меня в курсе.

— Угу.

Он кидает на меня последний взгляд и уходит, а я возвращаюсь в смотровую. Старший ординатор сразу смотрит на меня, в глазах вопрос.

— Наблюдаем, — говорю коротко. — Давайте ещё раз по порядку.

Мы быстро проговариваем план.

Контроль давления, пульса, температуры. Повторный общий анализ крови через несколько часов. Биохимия. С-реактивный белок. Антибактериальная терапия — начинаем, не тянем. Обезболивание, но аккуратно, чтобы не смазать картину. Повторное УЗИ в динамике.

Я снова подхожу к пациентке.

— Не переживайте, вам это не на пользу, — говорю ей спокойно. — Понимаю, что сложно, но давайте всё-таки постараемся. Никаких операций пока не требуется, мы вас понаблюдаем, если что-то изменится, будем реагировать по факту.

— А… антибиотики… — девочка кривится, в глазах слёзы. — Я, значит, не смогу кормить… — всхлипывает, уже готовая разреветься. — И так всё пошло не так, с этим кесаревым… а теперь вообще…

— Будешь плакать, совсем молоко уйдёт, ещё хуже! — говорю чуть строже, но ласково, переходя на ты. — Нам сейчас важно тебе здоровье сохранить, чтобы ты поправилась и со своим малышом вместе могла выписаться! А грудное можно будет и чуть позже наладить, если сейчас будешь как следует сцеживаться.

Киваю Софье, та понимает меня без слов, выглядывает в коридор, зовёт медсестру.

— Неонатолог к тебе придёт, всё объяснит, — говорю, снова обращаясь к девочке. — Но важно, чтобы ты не лила слёзы, а слушала! Тогда всё получится! Договорились?

— Ага, — шмыгает носом молодая мамочка.

— Вот и отлично, — погладив её по плечу, выхожу из палаты.

Историю расписываю сама, дополнительно нахожу Семёна, советуюсь с ним, как лучше отразить все особенности. Не то чтобы мне это было по-настоящему нужно, но, во-первых, корона с головы не упадёт задать вопрос терапевту, который знает своё дело и который, собственно, и обратил наше внимание на нетипичное течение этого «кровотечения». Ну и во-вторых, этим я стараюсь показать, что в наших рабочих отношениях ничего не изменилось. И, кажется, Семён понимает. Во всяком случае, поговорить нам удаётся нормально.

К вечеру становится окончательно понятно, что мы не ошиблись. Давление держится, температура чуть снижается, повторное УЗИ показывает ту же картину, без ухудшений.

Не идеально — но и не катастрофа.

В конце концов оставляю Софью Андреевну с чёткими указаниями и, наконец, иду к себе в кабинет.

Хочется посидеть в тишине, хоть недолго. Выходной, называется…

Но дверь открывается почти сразу.

— Жива? — спрашивает с порога Костя.

— Куда я денусь, — усмехаюсь устало.

Он закрывает за собой дверь, подходит ближе и кладёт на стол распечатки.

— Пришли результаты твоих анализов, Лар.

Я смотрю на листы, но не беру их сразу.

— Ну? — спрашиваю, не отрывая взгляда от его лица.

Костя не спешит отвечать. Придвигает стул, садится напротив, разворачивает распечатки к себе, пробегается глазами ещё раз. Уже ведь посмотрел наверняка! Что, там могло измениться что-то за последние тридцать секунд?!

— Так, — говорит наконец. — Смотри.

Подвигает ко мне один из листов, проводит пальцем по строчкам.

— Общий анализ. Лейкоциты чуть выше нормы. Не критично, но есть. Формула сдвинута… — замолкает на секунду, — скажем так, в сторону реакции. Не специфично.

— Это может быть что угодно, — пожимаю плечами, Костя кидает на меня взгляд.

— Да. Вот ещё, здесь повышение, — его палец останавливается на следующей строчке. — Биохимия. Печёночные чуть-чуть пляшут, но тут я бы на тебя не наезжал… — смотрит на меня. — Это как раз может быть реакцией на вчерашний алкоголь.

— Я же говорила, что это из-за алкоголя!

— Лар, — он не раздражается, только чуть качает головой, — алкоголь может дать вот это, — постукивает пальцем по строке, — но он не увеличивает лимфоузлы и не трогает селезёнку.

— Ты же сам сказал — не критично!

— Я сказал, да… но это не идеально. И мне это не нравится. Особенно в сочетании с картиной, которую я видел на УЗИ.

Я откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки.

— Прекрасная формулировка, Константин Альбертович. «Мне не нравится». Очень информативно.

На меня вдруг накатывает страх. Липкий, противный, такой, что хочется убежать, спрятаться — залезть к нему на колени, прижаться, и чтобы он сказал, что всё в порядке и всё будет хорошо.

Давлю в себе порыв, прикусываю язык. Я же не ребёнок! Я справлюсь!

— Кость, давай честно и как на духу, — решительно подаюсь вперёд, глядя на него прямо, глаза в глаза. — Ты подозреваешь онкологию?

— Лар…

— Врать мне не надо! Тем более, что я всё равно пойму!

— Это может быть вирус, — говорит Костя мягко. — Может быть реакция на какую-то инфекцию, которую ты на ногах перенесла и не заметила. Может быть банальная реактивная лимфаденопатия. В эту картину может укладываться многое.

— А может не укладываться, — произношу тихо.

Он не отвечает сразу. Просто смотрит на меня.

— Может, — кивает наконец. — Но, Лар… у меня нет данных, чтобы утверждать, что это что-то серьёзное.

— Но у тебя нет данных, чтобы это исключить, — добавляю.

Константин открывает рот, чтобы что-то сказать, но запинается.

— Да, — кивает после паузы.

Вот за это я его всегда и… любила. И уважала. И бесилась одновременно. За эту честность. Иногда жёсткую, иногда почти жестокую… За эту прямоту без увиливаний, там, где она действительно нужна.

Эта его прямота принесла нам обоим много сложностей в прошлом и в нашем браке. Но именно она и позволила сохранить относительно человеческие отношения. Парадокс… то, что одновременно разрушает и созидает.

С другой стороны, в каждом человеке это есть, так ведь?

Несколько секунд мы молчим, а потом я наконец спрашиваю:

— Что дальше?

Костя сразу оживляется, как будто только этого и ждал.

— Сделаем расширенную биохимию, посмотрим ферритин, ещё кое-что…

Перечисляет мне анализы, и я по ним почти сразу понимаю: да, он хочет исключить онкологию.

Страх продолжает концентрироваться где-то в глубине под рёбрами, в животе, но я не даю себе расклеиться. Не сейчас. Даже если что… я справлюсь. Всегда справлялась — и с этим справлюсь.

— Лара, — слышу негромкое и понимаю, что механически кивала на его слова, толком не вслушиваясь.

— Я… поняла, — встаю из-за стола, и Костя поднимается следом. — Я… знаешь, что-то устала. Поеду домой.