Лара

Несколько недель спустя

Я не сразу понимаю, что именно и как во мне меняется. Сначала, после истерики, случившейся со мной в тот самый первый день, наваливается опустошение и безразличие. Сквозь эмоциональную пустоту, заполнившую сознание, пробивается разве что слабая благодарность к Косте, который, ни говоря ни слова и не задавая ни одного вопроса, отвозит меня домой, а тем же вечером присылает курьера с горой продуктов и сообщение на мобильный, в котором говорится, что три следующих дня у меня выходные.

Слава богу, что не стал ничего из этого делать лично. Понял, догадался внутренним чутьём, что мне нужно побыть одной и даже видеть никого я не хочу.

Усталость и апатия проходят довольно быстро. Я чуть ли не впервые в жизни каждый вечер принимаю лёгкое снотворное, чтобы выспаться, заставляю себя есть и к концу третьего дня физически чувствую себя абсолютно нормально. Во всяком случае, мне так кажется.

Возвращаюсь на работу, делаю всё как всегда. И не сразу осознаю, что смотрю на всё как будто немного… отстранённо.

А когда впервые, спустя, кажется, неделю, замечаю это за собой, то сначала думаю, что это просто усталость. Обычная, рабочая, привычная после тяжёлых смен. Потом — что это защитная реакция, которая сама пройдёт, стоит только выдохнуть, встряхнуться, переключиться. Но дни идут, складываются в недели, и ничего не меняется.

Я всем занимаюсь как обычно. Встаю, собираюсь, еду на работу, провожу обходы, принимаю роды, делаю операции, подписываю бумаги, отвечаю на вопросы. Говорю с пациентками, с врачами, с акушерками — и слышу себя со стороны. Не как чужую, нет. Просто… как будто между мной и всем происходящим появилась тонкая прослойка.

Она не мешает. Но и не даёт полностью включиться… в обычную жизнь.

Спасает только работа. Это я понимаю очень чётко. Пока я в отделении, пока передо мной конкретная задача, конкретный человек, конкретная ситуация — всё находится на своих местах. Нет времени думать о себе, нет пространства для лишних ощущений. Там есть только действие.

А ко всему остальному появляется странное равнодушие.

Меня не трогают взгляды Семёна, который как будто решил то ли попробовать восстановить отношения, то ли по полной программе показать мне, кого я потеряла в его лице… Я не вступаю в очередной конфликт с начмедом по хирургии, который явно уже забыл обо всех предупреждениях главного врача — ну или махнул на них рукой — и снова цепляет родильное отделение на всех общих совещаниях, как будто мы ему во всех грехах человечества виноваты. Пожимаю плечами и пишу стандартную объяснительную на очередную жалобу — хотя это как раз неудивительно, у нас вечно кто-нибудь на что-нибудь жалуется.

Как ни странно, небольшой, но заметной для меня точкой опоры во всём этом становится… Тейхман. Константин ведёт себя абсолютно обычно, даже, наверное, лучше чем обычно — как внимательный и заинтересованный в работе своих подчинённых руководитель — при этом не делает ничего демонстративно. Не пытается вызывать к себе, перевести разговор в личную плоскость. Вообще ни словом, ни взглядом не напоминает ни о чём, случившемся между нами за последние пару месяцев.

И я не понимаю, как на это реагировать. У меня даже появляется мысль: возможно, бывший муж, подумав, согласился с моими словами о том, что моя вина в произошедшем всё равно есть. Или он, как и говорил в последнем нашем разговоре, считает виноватым только себя?

Ну, в обоих случаях неудивительно, что он молчит.

С другой стороны когда я, решившись и заставив себя, набираю врача Ираиды, чтобы узнать, как она, Олег Дмитриевич говорит мне, что Тейхман уже дважды приезжал к ним. К Ираиде заходил каждый раз буквально на несколько минут, но подробно разговаривал с ним и с парой медсестёр и санитарок, за которыми был закреплён уход за его матерью.

— Я вам уж не стал звонить, — говорит Олег Дмитриевич словно бы извиняясь. — Константин Альбертович сообщил, что вы сначала были в отпуске, а потом работы у вас было слишком много, попросил не дёргать вас, если острой необходимости не будет.

— Спасибо, — говорю, справившись с растерянностью.

— Да, и вы уж извините, Лариса Александровна, данные по платежам я ему тоже все дал. Эта информация не закрытая, так что…

— Да, это я уже поняла, ничего страшного, — киваю, тут же вспомнив, что почти сразу после того нашего визита в пансионат мне на счёт упала сумма.

Зная Константина, можно было быть уверенной — там всё до копейки. Я, посмотрев на цифру, подумала даже, что там значительно больше. Не потратила я столько на свекровь, абсолютно точно. Но и говорить Тейхману ничего не стала. Знала, что бесполезно. Ещё когда мы были женаты, Костя никогда не жалел средств, которые тратились на мои или наши общие желания. Да и во время развода между нами всё было обговорено по справедливости, а что-то просто осталось мне. Та же квартира, в покупку которой были вложены и его деньги. Никогда он не был ни жадным, ни скупым, вот уж в чём нельзя было его упрекнуть…

— В общем, у Ираиды Максимовны всё пока без особых изменений, — говорит напоследок Олег Дмитриевич.

— Скажите, она… радуется… что к ней приходит сын? — спрашиваю через силу.

— Я бы не стал говорить однозначно, — осторожно отвечает врач. — Раньше… вы уж простите, Лариса Александровна, но раньше основная ругань шла по вашему адресу. Теперь по его. Я не заметил ни улучшения, ни ухудшения ситуации. Но и прогнозы по её состоянию, как вы понимаете, не оптимистичны. Поэтому…

— Да, я поняла, — вздыхаю, покачав головой.

Ираиду ничто не исправит. И раньше-то не исправило бы. А уж сейчас — тем более.

Попрощавшись с мужчиной, решаю, хоть рабочий день у меня уже давно закончился, пройти по отделению. По дороге заглядываю в ординаторскую и растерянно смотрю на старшую акушерку, которая, стоя возле стола, перебирает какие-то бумажки.

— Марина Анатольевна, а ты что здесь? — спрашиваю удивлённо. — У тебя же смена чёрт знает когда закончилась. Почему домой не идёшь?

— А-а… — она только отмахивается.

Я смотрю на неё внимательно и вдруг замечаю, что под глазами у неё синяки, а ещё она как будто… похудела? Была такая крепкая, в теле, а тут словно осунулась.

Мы, конечно, в родильном, особенно после тяжёлых суток, все не майские розы. Но тут не просто усталость. Думаю про себя виновато, что, кажется, вообще перестала замечать всё, не связанное с беременными, роженицами и родильницами. А ведь старшая акушерка — моя правая рука в отделении.

— Марин, у тебя всё в порядке? — спрашиваю, подходя к ней.

Марина только тяжело вздыхает, засовывает стопку бумажек в одну из папок, откладывает в сторону.

— Да как сказать, Лар… — говорит устало. — Развожусь я.

— Что?! — растерянно смотрю на неё. — Как же так…

У них же с мужем была крепкая семья, сын-подросток…

— Да вот так, — она морщится, как будто унюхала какую-то гадость. — Вильнул на сторону, коз-зёл!

Прикрыв рот рукой, смотрю на неё с сочувствием и жалостью, не зная, что на это сказать. Но Марине, кажется, и не нужно, чтобы я что-то говорила, она говорит сама:

— Да хоть бы постеснялся, придурок! Шлюшку свою домой притащил! Экономный же, тварь, гостиницу снимать дорого — зато дома дёшево, в супружеской-то постели, на простынях, которые жена выбирала и стирала. Подгадал, видишь ли, когда я на дежурстве, а сын на сборах! Да незадача вышла — Сашка мышцу на тренировке потянул! Вот я его и забрала съездила, отпросилась. У этого же… работа, объект горит! Чтоб он сам сгорел! — Марина, прибавив пару крепких выражений, судорожно вздыхает.

— Вот же сучонок! — выпаливаю, не сдержавшись.

— Ай, не говори, — безнадёжно машет рукой акушерка.

— Но домой-то ты почему… он что, тебя выгнал?! — ахаю, сжимая руки в кулаки.

— Да как же, — фыркает Марина. — Попробовал бы ещё! Я сама его чуть по лестнице не спустила, да и девку его за волосы из кровати вытащила…

— Ну так и что?

— Да идти этому гондону некуда, — зло кривится она. — Вот он и упёрся, даже если разведёмся, половина квартиры его всё равно, не имею, мол, права его не пускать. И развод давать не хочет, парнокопытное… как же, сын, столько лет вместе, бес попутал… А то, что сын с ним последние пару лет виделся раз в неделю в лучшем случае — это плевать. Молчу уж, что я от него, кроме требований пожрать, грязных тарелок в раковине и вонючих носков под кроватью, уже хрен знает сколько времени ничего не вижу!

— То есть он тебя дома дожидается, что ли? — поджимаю губы.

— Угу, — Марина вздыхает. — Вот я и сижу. Ладно хоть Сашка не младенец уже, себя в состоянии обслужить, да и на отца зол сейчас… но ведь тоже такой возраст сложный, четырнадцать лет… Правда, у него тренер хороший, следит за парнями из команды. Только на спорт надежда, дисциплина там жёсткая.

Опускается на стул, подпирает щёку ладонью, погружается в свои мысли. Я прислоняюсь бедром к столу, рассеянно оглядываю кабинет.

— Слушай, Марин, — говорю после нескольких минут молчания. — А у нас с тобой ведь завтра выходной по графику совпадает?

— Да? — она морщит лоб. — Не помню, надо проверить.

— Вроде да. Знаешь что, — смотрю на неё. — А поехали-ка ко мне.

Марина внимательно смотрит на меня. Не знаю уж, что она видит на моём лице, но вдруг решительно поднимается.

— Знаешь, Лариса Александровна, — говорит, горько улыбнувшись, — по-моему, нам с тобой надо выпить и как следует, по-бабьи, расслабиться!

— Я надеюсь, в твоём понимании «расслабиться по-бабьи» — это не значит завалиться куда-нибудь в бар или стриптиз-клуб? — мне впервые за долгое, очень долгое время становится немного смешно.

— Шутить изволите, госпожа заведующая?! — машет на меня обеими руками Марина. — У нас проблем с мужиками и так хватает, чтоб ещё на свою голову других мужиков ловить! Нет! Мы с тобой сейчас купим хорошую выпивку, хорошую закуску и перемоем кости всем-всем-всем, кого вспомним! Поехали?

— А поехали! — уверенно киваю.

К тому моменту, когда мы добираемся до моей кухни, Марина уже на взводе — не в плохом смысле, а скорее в том состоянии, когда можно либо пить и смеяться до икоты, либо орать шальную императрицу в караоке, либо танцевать на барной стойке. За неимением у меня стойки и караоке мы выбираем первый вариант.

— Так, — с грохотом ставит пакет на стол Марина, — сначала пьём! Потом лопаем углеводы и прочее в жутких количествах! Потом ещё пьём. И обсуждаем, какие они все твари.

— Ты план составила? — усмехаюсь, доставая штопор.

— Я не просто составила, я его сейчас реализую, — отрезает она.

Открываю бутылку, разливаю по бокалам. Марина поднимает свой:

— За нас, красивых и несчастных!

— Спасибо, — фыркаю, но чокаюсь.

Мы болтаем так, словно лучшие подруги уже чёрт знает сколько времени. Хотя именно близкими подругами не были, скорее хорошо друг друга знающие коллеги.

— Ну что? — Марина, подставив мне опустевший бокал, смотрит на меня внимательно, — ты мне скажешь, что у тебя, или будем делать вид, что у нас только у меня жизнь развалилась?

— У тебя она хотя бы понятно из-за чего, — пожимаю плечами.

— А у тебя? — прищуривается она.

— А у меня… — запинаюсь, беру бокал, делаю глоток. — Всё сложно.

— Ну конечно, — она закатывает глаза. — У меня зато просто: муж — козёл, и вопрос закрыт.

Я не удерживаюсь и смеюсь.

— Марин…

— Нет, серьёзно! — она оживляется. — Ты бы видела его рожу, когда я их застукала! Стоит такой, трусы наполовину надеты, и пытается мне объяснить, что это «не то, что я думаю».

— Классика, — киваю.

— Я ему говорю: а что я должна думать? Что вы тут шахматы играете? — Марина хохочет. — А эта… — машет рукой, — сидит на кровати, глазами хлопает. Я ей говорю: ты, дорогая, хоть покрывало накинь, а то простудишься, пока я тебя буду с лестницы спускать!

Я уже смеюсь в голос.

— Спустила?

— Почти, — фыркает она, отпивает вина, смотрит через бокал на просвет. — И знаешь, что самое мерзкое? — добавляет, наклоняясь ко мне. — Он мне потом: «Марин, ну это ничего не значит». Я ему говорю: конечно, ничего! Просто ты с другой бабой в нашей кровати, а так — вообще пустяки.

— Логика железная!

— Ты не представляешь, — вздыхает она, подпирает щёку ладонью, — сколько я за последние дни всего вспомнила.

— Про мужа? — уточняю, допивая своё вино и наливая снова.

— Про идиотов, — поправляет она. — Причём в широком смысле слова. Помнишь, у нас же акушерка была Танька? Та, которая всё время на диетах сидела?

— Помню.

— Так вот. Муж у неё был такой, весь из себя положительный. Работал, не пил, домой вовремя. Все на него молились! А потом выяснилось, что он уже три года как параллельно живёт с другой бабой. Причём не просто живёт — у них там ещё и ребёнок.

— Прекрасно, — вздыхаю.

— А знаешь, как она узнала? — Марина наклоняется ко мне заговорщически. — Он перепутал телефоны. Скинул ей фотку из роддома! С подписью «спасибо за сына»!

Я не удерживаюсь и смеюсь, хотя смеяться, по идее, не над чем.

— И что она?

— А что она, — Марина пожимает плечами. — Развелась. Поплакала, похудела, потом снова поправилась. Живёт. Говорит, даже лучше стало. Так что все эти мужики — это временно. А вот мы у себя есть всегда!

— С этим спорить сложно.

— Вот и не спорь, — отмахивается она. — Пей давай.

Мы пьём. Едим между делом, но больше пьём и болтаем. Начинаем наперебой вспоминать самые абсурдные истории про свекровей, которые рассказывали нам роженицы и мамочки, хохочем, рассказывая друг другу известные сто лет, но от этого не ставшие менее смешными байки.

В какой-то момент, когда мы уже приканчиваем вторую бутылку, Марина вдруг замирает, смотрит на меня и резко говорит:

— Всё!

— Что «всё»?

— Хватит сидеть и плесенью покрываться! — заявляет она. — Мы с тобой две шикарные женщины! Пошли в люди!

— Марин…

— Лара, не ной! — она уже встаёт. — Давай, где там у тебя максимально секси-платье!

— У меня такого нету!

— Да быть того не может! — Марина фыркает. — У каждой что-нибудь такое в гардеробе заначено!

— Ну не знаю… — я встаю, несколько раз моргаю. — Пойдём, поглядим…

Не качает, всё-таки мы и съели немало, а не только выпили. Но голову немного ведёт.

— Господи, Лар, ты когда ходила куда-нибудь кроме работы?! — моя старшая акушерка перебирает плечики у меня в шкафу.

— Да если б я помнила… — машу рукой.

— О, крутое какое! — Марина вытаскивает одно платье, тёмно-бордовое.

— Не, не ношу его, — качаю головой. — Размер больше, чем мне нужно. Я когда покупала, подумала, что сойдёт, но в итоге не носила.

— У всех баб половина шмоток на пару размеров меньше, чем надо, а у тебя наоборот больше, — скептически качает головой подруга.

— Слушай, а померяй! — говорю ей. — Тебе должно быть круто! Не поедешь же ты в клуб в джинсах и рубашке!

— Да я в него не влезу… — тянет Марина.

— Влезешь, я точно вижу! Ты похудела!

— Похудеешь тут с этими козлами, — вздыхает она. — Ладно, тебе точно не надо? Тогда сейчас попробую натянуть на себя! Так, а ты… о, а как насчёт вот этого?!

— Даже не помню, откуда у меня такое взялось, — скептически смотрю на чёрное платье, довольно открытое и на тонких бретельках.

На конференцию что ли покупала какую-то?

— Вот и отлично! Давай!

В итоге, выйдя в коридор, смотрим друг на друга круглыми глазами.

— Вот это да! — выдыхает Марина. — Ты глянь, какая ты крутая!

— Про тебя вообще молчу, — качаю головой. — Забирай это платье! Это ж… офигеть!

— А не слишком обтягивает? — с сомнением оглядывает себя подруга.

— В самый раз! Поехали!