— Я слышал, что тебе говорили, — прищуривается Семён. — Ты готова просто это проглотить? Работать на работе, а не решать личные дела, как высказался этот… Он вообще знает, сколько ты работаешь? Что ты в больнице сутками?! Персонал?! По отношению к тебе? Ларис, я тебя не узнаю!

— Это всего лишь слово, — смотрю на него, нахмурившись. — Да, неприятное, да, оно могло прозвучать обидно, но… слово — оно слово и есть. Что я, скандал должна была закатывать? Серьёзно? И мы все работаем. Главный врач — не меньше, чем все остальные.

— И ты его защищаешь? — зло выплёвывает мужчина.

— Не защищаю, я…

— Или, может, просто решила прогнуться?!

— Семён…

— Или уже прогнулась? Ну конечно, такой мужик бывшим не бывает, стоит пальцем поманить, как любая побежит… только вот ему на тебя плевать! Раз уже следующую бабу завёл!

— Хватит! — обрываю его.

Семён замолкает, тяжело дыша. Смотрю на него, как будто первый раз вижу. Что это — просто ревность? Или уязвлённое самолюбие? Или что-то большее? Неважно. Человек, который в порыве эмоций позволяет себе такое — точно не тот, с кем можно иметь дело на долгосрочной основе.

— Кажется, мы на этом закончили, Семён Валентинович, — произношу тяжело.

— Ты о чём вообще?!

— О том, что нас с вами связывают профессиональные отношения двух коллег, пусть дальше так и остаётся.

Лицо у Семёна на секунду искажается, но он почти сразу берёт себя в руки, только изгибает презрительно губы.

— Вот как, значит, — цедит высокомерно. — Не по чину вам, Лариса Александровна, ходить под ручку с простым терапевтом, да? Конечно, главврач больше подходит! Только как бы вам с высоты больно упасть не пришлось! Или уже? Что-то он сейчас не с вами, как я вижу. Видно, министерская сотрудница — более выгодный и перспективный вариант!

Мне становится совсем тошно. Кажется, не зря я так долго сомневалась, когда Семён только начинал пытаться за мной ухаживать. Правда, вроде бы и настораживающих звоночков никаких не было. Или я не заметила, не обратила внимания? Но сейчас уже что об этом думать. Продолжать этот разговор я не вижу смысла, поэтому просто молча разворачиваюсь и иду в сторону родильного отделения.

— Он с тобой уже один раз развёлся, нахрена ты ему снова сдалась! — летит мне вслед, но я заставляю себя не реагировать.

Господи боже, как же противно…

А ведь нам дальше вместе работать.

Может, он уволится, думаю с тоской, но тут же обрываю сама себя. Во-первых, где ты, Лара, найдёшь сейчас хорошего терапевта в родильное? Он всё-таки профессионал, действительно знает своё дело. А во-вторых, сама виновата. Нечего было заводить отношения с коллегой, да ещё и подчинённым.

Захожу в приёмный покой, киваю молоденькой акушерке, клюющей носом за столом, которая, увидев меня, тут же выпрямляется, старательно и немного испуганно вылупив глаза.

— Ничего, Алис, всё в порядке, — вспомнив, как зовут девочку, машу рукой. — Нет ведь никого. Спать не надо, но и ругать я тебя не буду.

— Ага… Вы уходите, Лариса Александровна? — уточняет она неуверенно.

— А похоже, что ухожу? — криво усмехаюсь, потом вздыхаю. — Нет. У себя в кабинете буду. Если что ургентное, вызывайте.

Обычно я такого не говорю, все в родильном и без напоминаний в курсе, как и в каком порядке действовать. Но эта акушерка совсем ещё зелёная, недавно пришла. Они и так сейчас все нервные и знают… такое ощущение, что меньше, чем те, кто приходил раньше.

Стареешь ты, что ли, Лара? Ворчишь прямо как бабка какая-то… мол раньше и солнце светило ярче, и трава была зеленее.

В памяти тут же всплывает искажённое волнением лицо Ираиды, и я морщусь, снова возвращаясь мыслями к тому, как сказать Тейхману, чтобы приехал уже, блин, к матери!

Тебе просто не хочется воскрешать в памяти всё произошедшее, честно признаюсь самой себе, усевшись в полутёмном кабинете — не стала зажигать верхний свет, ограничилась лампой. Больно. До сих пор больно. И никуда не деться от мыслей, что некого винить, кроме себя.

Беременность у меня развивалась нормально. Срок уже перевалил за двадцать недель, живот округлился. И всё было хорошо… пока в один из дней я не почувствовала себя как-то странно.

И ведь не сказать, что я просто отмахнулась от собственных ощущений. Нет, забежала к медсестре, померила давление — с ним оказалось всё в порядке. А потом отвлеклась. Смена была тяжёлой, несколько женщин одновременно вошли в роды, одна с осложнениями, пришлось экстренно кесарить, рук не хватало… и мне стало не до себя.

А затем я, закончив кесарево и едва отойдя от операционного стола, просто упала в обморок в коридоре.

Открывшееся кровотечение не смогли остановить.

Костя ни в чём меня не винил — ну, кроме той нашей, последней, самой крупной ссоры уже перед разводом, но тогда мы просто на эмоциях обвиняли друг друга во всём подряд. А вот свекровь, которая пришла в больницу, пока я ещё лежала под капельницами, сразу начала с фразы «я же говорила», напоминаний о своих мрачных пророчествах и обвинений, что я и только я виновата в том, что потеряла нашего ребёнка. Для Кости это стало последней каплей, он буквально выдернул мать из палаты и их дальнейшего разговора я не слышала. Только потом, когда я немного поправилась, он вскользь упомянул, что всякое общение с ней прекратил.

А я не сказала ему про то, что что-то чувствовала в тот день. Сначала, когда едва пришла в себя, ничего не соображала. Потом, когда накрыла боль от потери, мне вообще было ни до чего. А потом… потом просто стало поздно и бессмысленно.

Ребёнка было не вернуть. Наш брак, разваливающийся по швам, тоже. Пытаться помирить мужа с матерью было бесполезно — я знала его упрямство.

Но когда мы развелись и Костя уехал, я поехала к Ираиде. И продолжала ездить. Продолжала помогать. Воспользовавшись своими знакомствами, устроила её под присмотр и доплачивала за её содержание — когда уже не осталось никаких сомнений, что её болезнь начинает стремительно прогрессировать. Это была моя личная ответственность и моё искупление хотя бы части своей вины.

Потому что она тогда была права.

Если бы я сосредоточилась на себе, если бы оставила работу, если бы… если бы… если бы…

Возможно, мой ребёнок, наш ребёнок был бы сейчас жив.

Выпрямившись в кресле и встряхнув головой, прогоняю изматывающие мысли и воспоминания. Если для того, чтобы Костя приехал к матери, понадобится рассказать ему всё с самого начала… я расскажу. Видимо, просто пришло время сделать это и закрыть эту страницу своей жизни, теперь уже навсегда.

Естественно, обо всех разговорах — тем более Тейхман всё равно уехал из больницы — я моментально забываю, когда ночью входит в роды одна из девочек, уже лежащих в отделении. А потом ещё одна поступает по скорой. Первая рожает как по учебнику, ну, там третьи роды, неудивительно. Зато вторая оказывается очень молоденькой — еле-еле исполнилось девятнадцать лет. И вот она как раз влетает в первичную слабость родовой деятельности.

— Я уста-ала… сил не-ет… — только и слышно в предродовой, перемежающееся слезами и рыданиями.

— Солнце моё, ты сейчас о ребёнке должна думать! — увещевает девчонку одна из акушерок смены. — Ты и ему хуже делаешь, и себе!

— Больно… — всхлипывает та.

Господи, ну совсем ребёнок… И вот такие дети рожают детей…

— Отец где? — слышу вопрос, проходя мимо палаты, и хмурюсь.

Зачем спрашивает? Ну ведь понятно, что раз на скорой одну доставили, значит почти наверняка с отцом там непонятно что.

— Папу вызвали… на службу срочно…

— Да не твой папа, а отец твоего ребёнка!

— Нету-у у меня никого-о… только папа…

Тьфу ты, чёрт. Бедный папа, который сейчас на неизвестной службе. Не успел дочку вырастить, а теперь ещё и внука растить. Или внучку.

— Софья Андреевна, — зову врача-ординатора, которая сегодня дежурит, — сделайте ещё раз КТГ. Если с ребёнком всё спокойно, позовите анестезиолога и дайте девочке поспать час-два. Иначе она к потужному совсем без сил останется…

— Хорошо, Лариса Александровна, — кивает мне Софья.

Через пару часов я снова заглядываю в предродовую.

Роженица спит. Не просто дремлет — спит глубоко, как дети после истерики. На лице ещё следы слёз, но выражение наконец-то расслабленное и дыхание ровное. Рядом Софья тихо переговаривается с акушеркой, на мониторе ровно отбиваются зубчики КТГ.

— Ну? — спрашиваю негромко.

— Отдохнула, — отвечает ординатор. — Схватки редкие, но уже не такие бестолковые.

— Посмотрим, — киваю, чуть улыбнувшись.

Осмотр занимает меньше минуты. Шейка мягче, раскрытие подросло, но пузырь всё ещё стоит.

— Пузырь плотный, по состоянию можно вскрыть, — говорю врачу, та кивает в ответ.

Девчонка просыпается как раз в этот момент, моргает, не сразу понимая, где она.

— Сейчас всё ускорится, — говорит ей Софья Андреевна мягко, уже надевая перчатки, в двух словах объясняет, что будет делать. — Потерпи немножко.

Роженица кивает, испуганно глядя то на меня, то на врача, то на акушерку.

Амниотомия — дело быстрое. Тонкий крючок, аккуратное движение — и почти сразу тёплая волна вод.

— О, — комментирует акушерка. — Хорошие воды.

— Нормальные, — киваю, кинув взгляд в окно, где уже занимается рассвет. — Посмотрим, как схватки пойдут. Если что — окситоцин подключайте.

Дальше я оставляю девочку на смену и ухожу. Не потому что не хочу стоять у родзала — просто работы и без того хватает. А в случае чего меня быстро позовут.

Проверяю пару протоколов, подписываю. Дописываю информацию по своим ответственным. Потом вспоминаю, что обещала старшей проверить заявку на расходники, и иду в сестринскую.

— Лариса Александровна, — сразу поднимается Марина. — Подпишите, пожалуйста.

Просматриваю бумаги, автоматически исправляю пару цифр, спрашиваю про запасы катетеров. Марина отвечает, параллельно перекрикиваясь с медсестрой в коридоре.

Из родзала доносятся голоса, глухо, через две двери.

— Давай, давай, не останавливайся!

— Дышим, дышим!

Я даже не обращаю особого внимания — это привычный фон. В родильном отделении крики и команды такие же обычные звуки, как вибрация мобильного.

Но через несколько минут голос акушерки становится громче:

— Молодец! Вот так! Ещё чуть-чуть!

Я машинально поднимаю голову, вслушиваясь. Пауза. И вдруг — короткий, резкий, совершенно новый звук.

Детский крик.

Он всегда сначала тонкий, возмущённый. Явно ребёнок искренне не понимает, зачем и для чего его вытащили из уютной тёплой темноты на этот шумный свет.

Невольно улыбаюсь. Каждый раз одно и то же. И каждый раз — как будто впервые.

— Кто там? — выйдя в коридор, спрашиваю у проходящей мимо акушерки.

— Девочку родила, — отвечает она на ходу.

— Вот и хорошо, — киваю удовлетворённо.

Вот и хорошо. Вот и славно. Жизнь идёт — и это прекрасно. А все наши мелкие дрязги, споры и ссоры — только фон для этого.

Я как раз собираюсь вернуться к себе в кабинет, когда со стороны лестницы почти бегом появляется акушерка приёмного покоя.

— Лариса Александровна!

— Что случилось? — поворачиваюсь к ней.

— Там… — она переводит дыхание. — Внизу мужчина. В форме. Очень нервный.

— Что значит «в форме»? — хмурюсь подозрительно.

У нас это может означать что угодно — мало ли, полиция заявилась по какому-то поводу…

— Ну… — акушерка разводит руками. — Военной вроде. Или… не знаю. Но он говорит, что у него тут дочка рожает.

Ах вот оно что. Тот самый папа, которого «срочно вызвали на службу». Судя по всему, служба закончилась быстрее, чем ожидалось.

— Где он сейчас? — спрашиваю, потирая ноющий висок.

— В приёмном. И, если честно… — акушерка морщится, — он там уже половину поста напугал. Ходит туда-сюда, спрашивает, всё ли с ней нормально, ответа требует немедленно или кого-то позвать. А ведь Софья Андреевна ещё не вышла из родзала…

Ну да, не вышла. Девочке первородящей наверняка эпизиотомию делали, а то и сама порвалась, Софья наверняка там сейчас художественной штопкой занимается.

Я вздыхаю.

Что ж они все нервные-то такие… Не папы, которые стали дедушками — с ними хотя бы всё понятно — а мои девицы на посту!

— Ладно, — киваю, разворачиваясь. — Пойдём посмотрим на этого героя.