И у кошек силы кончаются

— Ты что творишь, Градов?!

Сжимаю ее крепче.

Эдик сменил пятна на все оттенки радуги с преобладающим зеленым. Оу, я угадал! Не было ничего у них после меня!

Взгляд у Марии Александровны поменялся. Точнее, сменился объект изучения — Кира ее больше не интересует, а вот я… В глазках появился хищный блеск, кокетливо поправила волосы. Зато теперь знаю точно — Эдик ее как мужик так себе.

Ну и вкус у баб.

— А поэтому, — с самой милой своей улыбочкой и чарующим голосом обращаюсь к жене рептилии. Хищный блеск в глазах напротив превратился в блядский огонек, губы разъехались до ушей, — советую извиниться перед МОЕЙ женщиной за оскорбления.

Мария Александровна поменялась в лице, улыбка сползла под плинтус. В очередной раз Маховую унизили прилюдно. И что самое интересное — Эдику на жену как с большой колокольни!

Чайка захлопала ресницами, потеряв дар речи.

— Извините, — спустя долгую паузу прошипела сквозь зубы. На Киру даже не взглянула. Кому извинялась — непонятно.

— Шампанское! — торжественно произнес официант, словно подытожил наш «милый» разговор.

Иван поставил ведерко со льдом и дымящейся бутылкой вина на середину стола вместе с бокалами.

— Вы готовы сделать заказ? — Ванька достал из кармана фартука блокнот и авторучку, обвел нашу четверку услужливым взглядом.

— Что — то есть расхотелось, — презрительно кривлю лицо. — Идем, дорогая, сменим обстановку, — поднимаю Киру со стула. — А вы заказывайте, кушайте, приятного аппетита. Это, пардоньте, мы заберем, — вытаскиваю из ведерка шампанское, прихватываю два бокала.

Другой рукой, обняв Киру за талию, крепко прижимаю ее к себе, делаю два шага прочь.

— Кира, вернись, мы не договорили! — бесится позади Эдик.

— Эдуард! — женушка шипит индийской коброй.

— С Кирой вы, Эдуард Владимирович, как раз все уже обсудили, — оборачиваюсь, задерживаясь. Чувствую, Кирочку мою ноги держат на честном слове. — Будут вопросы — обращайтесь ко мне.

— Ты еще пожалеешь! — каркнул то ли мне, то ли Кире Эдик, сверкнув при этом безумным взглядом.

— А вот угроз не надо, — спокойно предупреждаю. — Мы и сами угрожать умеем.

Едва за нами закрылась дверь, отрезая нас от зала, как девчонка в моих руках обмякла и грозится рухнуть на пол.

— Эй, кошка, ты чего? — ласково прижимаю зазнобу к груди. Чертова бутылка и бокалы мешают. Всовываю их в руки проходящему мимо официанту. Подхватываю Киру на руки. — Сейчас, подожди, придем.

Быстрым шагом несу свою королеву в кабинет. Пушинка моя невесомая. Кормить и кормить надо.

Кабинет распахиваю ногой, благо, не запер его, когда сорвался в зал.

— Вот так. Устраивайся.

Аккуратно, хоть и неохотно, отрываю кошку от груди, ссаживаю ее на диван. Платье слегка задралось вверх, показалась ажурная резинка чулок. Эх, царапка моя, жаль, не для меня ты их надевала.

Исправим.

С трудом перевожу взгляд на ее личико. Не в себе девчонка. В глазах застыла заторможенность, зрачки подернулись поволокой. Стрессанула кошка.

— Сейчас!

Кидаюсь к шкафчику, достаю стакан и бутылку коньяка. Наливаю.

— Пей, — подношу напиток к ротику с красной помадой. — Давай, давай. Надо!

Кира обхватывает стакан двумя дрожащими руками. Помогаю ей, придерживая снизу. Пьет одним махом, закашливается, зажимает рот ладошкой. В глазах слезы сверкнули.

Забираю стакан, ставлю на стол.

Обхватываю ее руки своими, глажу большими пальцами ладони.

— Ну все, все, сейчас полегчает.

— Что ты наделал… — шепчет с ужасом. — Господи, что ты наделал! Ты же признался ему, что мы любовники!

— А разве я соврал?

— Да! — вскрикивает. — Да!!! Это неправда! Что теперь будет? Боже!

Подскакивает с дивана, хватается рукой за лоб, начинает нервно мерить шагами мой кабинет. Цок — цок тонкими, как ножка винного бокала, каблуками. Цок — цок. Вместо хрупкой, ранимой девчонки снова собранная деловая женщина. Точь — в–точь как у себя в редакции на совещании.

— Сумасшедший! Откуда ты взялся на мою голову? Зачем? Что тебе надо от меня?

— А то ты не знаешь!

— Нет! — останавливается напротив. Так мило злится.

— Ты сама ко мне пришла, помнишь? Ты себя мне подарила!

— Глупости! — возмущенно взмахивает руками. — Чушь! Сам придумал, сам поверил.

Необоснованная претензия кошки нешуточно злит. Я ее, понимаешь, спасал, а в ответ она заявляет, что мои чувства «чушь»? Да у меня эта «чушь» по стойке «смирно» уже неделю стоит!

— Я не понял, — рычу, — у тебя к этому крокодилу чувства невъебенные, что ты так бесишься?

— Он. Мой. Босс!

— И поэтому ты с ним спишь?

Хрясь!

Щеку обжигает смачная пощечина. Взгляд, полный ненависти, несколько секунд сверлит мой фейс, а потом Кира отворачивается, хватает коньяк, выплескивает в бокал часть жидкости, одним махом выпивает. Заглатывает ртом воздух.

Ни одна баба ни разу на меня руку не поднимала, а от этой второй раз прилетает. И я снова ее прощу, хоть она и не права.

Заключаю ее в объятия, брыкается.

— Дура ты, кошка, — ласково журю злюку, ищу ее губы. Не дается, головой вертит. — Офигенная, красивая дура. Неужели не понимаешь ничего?

— Пусти — и! — почти сдается.

— Павел Юрьевич! — стучит кто — то снаружи, по голосу вроде Иван. — Вас там зовут. Сказали срочно.

Суки, сами не могут разобраться? Такой момент испортили. С досадой разжимаю руки, выпускаю птичку. Она отскакивает на шаг в сторону.

— Минуту! — кричу Ивану.

— Кира, сядь, — силком усаживаю кошку на диван, — сажусь на корточки напротив, заглядываю в глаза. — Побудь здесь, я сейчас приду и мы поговорим нормально, хорошо?

Согласно кивает. Лицо серьезное, а глаза уже слегка пьяненькие. Не успела пообедать, на голодный желудок повело быстрее.

— Я скоро приду, — беру ее руку, на мгновение прижимаюсь многострадальной щекой к теплой ладошке, целую в середку. — Дождись меня, окей?

Снова кивает.

— Ложись, отдохни, — указываю ей на диванную подушку. — Обед сейчас сюда принесут.

Послушно ложится.

Снимаю туфли с чудесных ножек, легкими успокаивающими движениями массирую изящные ступни. Кира аккуратно высвобождает одну за другой ножки из моих рук, подтягивает колени к груди. Сворачивается в позу эмбриона. Маленькая, хрупкая, а сколько власти надо мной имеет.

Укрываю ее своим пиджаком. Иду на выход.

В последний момент оборачиваюсь — глаза сомкнуты, дыхание ровное.

Уснула моя королева.