Подъем затемно, скрежет жерновов и адский жар пекарни. Жизнь вошла в привычную колею, столь ненавистную Марку. Вместо погибшего три дня назад Спартака трудился африканец Север, взяв на себя часть забот. Теперь он месил тесто, а мать подгоняла осла на меленке или сидела в лавке, расхваливая новые лепешки, к которым прилипло название «марковы». Брали их пока туго, но лиха беда начало. Народ в Риме косный, к новому привыкает медленно. А потому семья пекаря Тита ужинала и обедала исключительно этими лепешками, почти всегда холодными. Поедания остатков никто не отменял.

— Урок на сегодня две сотни хлебов, — выплюнул Тит, утирая багрово-красное лицо, покрытое горошинами пота. — Русций через улицу отсюда разорился в дым. Пока управляющего не назначат, его выпечку на соседей разбросали. Я уж и в коллегию ругаться ходил, да только без толку все. Делай, сказали, как хочешь. Хоть сдохни у печи этой, но урок сдай.

— Четыре посадки получается, — поморщился Марк. — Это теперь еще раньше вставать. Ладно, отец, не спеши. Думаю, полегче будет.

— Добрый день, соседи!

Невысокий мужичок-грек, в короткой тунике, к которой прицепилась стружка, стоял в дверях. От него пахло свежей сосной и чесноком. Плотник за три добрых хлеба пообещал сбить форму.

— Анфим! — обрадовался Марк, увидев деревянную клетку у него в руках. — Готово?

— Да дело несложное, — пожал плечами тот. — Подумаешь, несколько досок выстругать и в размер собрать!

— Сегодня хлеб возьмешь? — спросил Марк.

— Возьму, — обрадовался плотник.

— После полудня приходи, — сказал Марк. — Для себя печь будем.

Сосед молча кивнул и вышел, а Марк под вопросительным взглядом отца и сестер поставил клетку на дюжину ячеек на стол, густо обсыпал ее мукой и забил тестом. Резко поднял решетку вверх, явив родне двенадцать плотных кубиков, оплывающих на глазах.

— Примерно фунт в каждом! — показал Марк.

— И-и-и! — завизжала Фауста и захлопала в ладоши. — Братик, я тебя люблю!

— И все? — недоверчиво посмотрел на тесто Тит и брюзгливо пробурчал. — Баловство какое-то. У пекаря глаз набит должен быть. Иначе какой он пекарь!

— Но так ведь быстрее! — непонимающе уставились на него дочери. — Четыре дюжины — одна посадка. Быстрее хлеба сделаем, быстрее испечем. Ты чего, отец? Хорошая ведь штука!

— Все равно на весах проверять, — пробурчал Тит, но деревянную клетку взял в руки и только что не обнюхал.

— Быстрее будет, — уверила его Фауста. — Вот бы нам еще бочку для замеса, как у Либерия! Э-эх!

— Ты что за богачка такая? — вскинулся Тит. — Да эта бочка не меньше солида будет стоить!

— Полтора, — тихо поправил его Марк. — И я ее уже заказал. Хлебом отдавать будем. По хлебу в день.

— Да ты совсем спятил! — Тит сел на лавку без сил. — Почему меня не спросил?

— Прости, отец, — сказал Марк. — Не хотел, чтобы ты мне запретил. Ты бы ведь запретил?

— А то! — в запальчивости воскликнул пекарь. — Куда нам роскошь такая? Да вся пекарня в год солидов пять-шесть дает!

— Будет давать десять, — уверил его Марк. — У матери руки болят, у тебя спина. Девчонки скоро замуж выйдут. Кто работать будет?

— Как кто? Невестка, — без тени сомнения ответил Тит. — Тебе жениться пора. Тут девка одна неплохая есть. Задница во!

И Тит развел руки в стороны, показывая, какая именно у будущей невестки задница. Получалось, что большая, как у коровы. Красота неописуемая по здешним понятиям. Поди еще наешь такую, замаешься.

— Она крепкая, как колода дубовая, — продолжил расхваливать будущую невестку Тит. — Шестерых родит, не меньше. У нее и мать, и бабка помногу рожали. Подрастут дети, вместо тебя работать будут!

Такой вот он, бизнес-план по-римски, усмехнулся про себя Марк. Нужно нарожать побольше детей, чтобы из них выжила хотя бы половина. И тогда, может быть, кто-то будет вкалывать за меня, когда выпадут зубы, а руки превратятся в сухие ветки.

— Если в приданое меньше ста золотых дают, не возьму, — отрезал Марк, и отец только рот раскрыл, впившись в сына недоуменным взглядом.

— Умом тронулся, — убежденно заявил пекарь и пошел в лавку. — Эй, мать! Слышала, что твой сын сказал? Мы с тобой ему невесту работящую присмотрели, а он нос воротит. Ему дочь епископа подавай (1)!

— Да неужто самого епископа! — всплеснула руками Марцелла, которая женщиной была на редкость доверчивой. — Не отдаст епископ свою дочь за пекаря! Нипочем не отдаст!

— У, дура! — махнул рукой Тит, расстроившись вконец.

Две худенькие раскрасневшиеся мордашки повернулись в сторону Марка. Лета и Фауста застыли мраморными статуями. Собранные в косы волосы присыпаны мукой. Мукой же покрыты лица и руки. Капли пота пробороздили дорожки на щеках, отчего девчушки напоминали уродливые маски. В округлившихся глазах стоял немой вопрос: да что тут происходит?

— Печь скоро подойдет, — напомнил им Марк. — Пора хлеба делать. Чего встали?

— Да так, — набрала воздуха в грудь Лета. — Прав отец. Умом наш брат тронулся. Пошли работать, сестра. Я на весах сегодня.

— Да! Иди, жених, проветрись, — вытолкнула его на улицу Фауста. — Как сажать время придет, мы позовем. Тебе нельзя у печи долго стоять. Ты от жара дуреешь.

Марк вышел на улицу и сел на бордюр, подставив лицо ветерку. Тот шевелит отросшие кудри и уносит с собой липкий пот, которым день и ночь обливается пекарь. Лето в самом разгаре, но после адской жары улица кажется прохладной. Хорошо!

— Эй! — рядом присел Север и зашептал. — А почему сто золотых? Таких невест на весь Рим раз-два и обчелся. Кто за тебя такую отдаст? Ты ведь бедняк.

— Да не хочу я жениться, — тихо ответил Марк. — Сказал, чтобы отстали от меня. Мне приданое неважно. Если полюблю, то и бесприданницу возьму.

— Да иди ты! — не поверил Север. — Не пойму я тебя! Это же семья! Она не для блуда, а для рождения наследников. Жена — это опора твоя, помощник в делах. На кой-она нужна без приданного? Бери ту, что родители нашли. Они жизнь прожили, плохого не посоветуют.

— А если невеста страхолюдиной окажется? — парировал Марк.

— Если у нее широкие бедра, — почесал подбородок Север, явно задумавшись, — и она может родить здоровых детей, то какая разница, что у нее за лицо? Лица твоих сестер вечно присыпаны мукой. Ты хоть помнишь, как они выглядят?

— А если она окажется сварливой? — не унимался Марк.

— Поколоти ее, и делу конец, — пожал плечами Север. — Она же твоя жена. Это как осел, только хуже. Ослу, в отличие от женщины, господь не дал умения говорить. Не понимаю я тебя. Тебе жениться предлагают на достойной и работящей девице. При чем тут вообще любовь?

— Вот такой я смешной чудак, — пожал плечами Марк и хотел уж было подремать, но из пекарни раздался звонкий девичий голос:

— Чего расселся, богач? Бери лопату и хлеба сажай! Нам деньги нужны. Тебе еще дочь епископа сватать!

— Иду, — тяжело поднялся Марк.

Четыре дюжины хлебов лежали на столе, ожидая своей очереди. Лета уже промыла под от золы, и адский жар вновь опалил лицо парня. Все, как всегда. Марк взял деревянную лопату, ловко подцепил четыре хлеба и сунул их в самую глубину печи. Сажать нужно быстро. Ведь хлеба достают в обратном порядке. Промедлишь, и те, что посадил первыми, подгорят.

* * *

Ожидание становилось невыносимым. Присутствие Орфея ощущалось все явственней. Словно злое облако нависло над Субуранским спуском. Избили зеленщика, который поехал за товаром, на следующий день шайка малолеток забежала в термополий и перевернула там все вверх дном, а потом возчика Лукия встретили за воротами, отняв тележку и осла. Всех этих людей попросили передать привет Марку. Так пекарня осталась без дров, да еще и в абсолютной пустоте. Все уже забыли, как вместе дрались за свое зерно в голодное время. Страх овладел людьми, и всему виной считали сына пекаря. Марк шел по улице, встречая лишь неприязненные взгляды.

— Здоров, Никита! — поприветствовал он соседа, но тот отвернулся, досадливо поморщившись.

— Сволочь проклятая, — зло шептал Марк. — С соседями решил меня поссорить. И ведь у него получилось, не отнять. Они теперь считают, что я беды приношу. Прокаженным стал на своей же улице. Никто не вступится, даже если мою семью на глазах у всех резать будут.

Он сидел на бордюре у собственной таберны, но потом ушел оттуда. Суеверные соседи даже хлеб не брали, когда видели его рядом. Мать возвращается, заметил он. А что это с ней? Вроде за зеленью ходила. Случилось чего? Да, Марцелла явно растеряна, а в ее глазах стоят слезы. Она старается виду не показать, но у нее ничего не выходит. Зашла в таберну и заплакала в голос.

— Ма, ты чего? — спросил Марк, поглаживая ее по вздрагивающим плечам. — Тебя обидел кто?

— Зеленщик из лавки погнал, — всхлипнула Марцелла. — Сказал, что бы я проваливала. Он мне теперь ничего не продаст. А я его сколько себя знаю. На одной улице росли. Моя мать в этой лавке всегда лук и чеснок покупала, а до нее — бабка. Позор какой перед людьми!

— Вот как? — помрачнел Марк. — Понятно…

Да-а! Неудачник в Риме — это приговор. Тот, от кого отвернулись боги, становится изгоем. Им брезгуют, его боятся. Марк смотрел вверх, прямо туда, где между крышами домов виднелась узкая полоска неба.

— Хитрая тварь! — шептал он. — Значит, уже недолго осталось. Скоро придут за мной.

— Светлейший! Помогите тесто месить! — крикнула Лета в открытую дверь. — Молю вас! Правда, брат, чего расселся, как дьякон в церковный праздник! Мы с сестрой уже с ног падаем, а ты ворон считаешь! Совесть-то есть?

— А куда придут? — сказал Марк сам себе, выплескивая свою злость на ни в чем неповинное тесто. — Дальше форума мы сейчас не ходим, а там стража. Ночью подъезд запирается на дубовый брус. Не пройти. В окно тоже не влезть. Хм-м… Значит, все-таки днем. Вытащит из пекарни и зарежет напоказ, как барана. А то и поглумится сначала. Вот ведь скотина этот Орфей, знает толк в мучениях. Да я от страха умру раньше, чем от его ножа.

— Ага, врет твоя решетка! — торжествующе заорал Тит. — Недовес двадцатая часть!

— Поднялось сильнее обычного, отец, — ласково ответила Лета. — Мы чуть побольше класть будем. Зря ты так. Ну, хорошая ведь штука. Нам с Фаустой нравится.

— Да вам не работать лишь бы! — проворчал Тит. — Совсем молодежь испортилась. Старших не уважают. В работе ленивы. Даже тесто месить не хотят.

— Да побойся ты бога, Тит! — подняла голос мать, обычно тихая и незаметная. — На руки мои посмотри! Ты разве такую меня брал?

И впрямь, руки Марцеллы напоминали птичьи лапы. Узловатые суставы болели невыносимо. Она и взять что-то могла, только когда дочери хорошенько разминали ей пальцы.

— Да если Марк сделает, чтобы бочка вместо меня тесто месила, — она встала, воткнув руки в бока, — я всех святых за такого сына молить буду. А ты… Ты… Скупердяй проклятый! Меня до полусмерти заездил, и детям дурной судьбы желаешь!

— Да ты чего взъелась, мать? — смутился вдруг Тит. — Да я против разве! Пусть его! У нашего Марка голова светлая! Кстати! А где африканец? Он же за дровами поехал!

— Тут я!

Север ввалился в пекарню, похожий на приведение. Его от Номентанских ворот и то краше привезли. Левый глаз заплыл, под носом кровавый след, а губы превратились в лепешки. Правое предплечье замотано тряпкой, промокшей от крови.

— Да кто тебя так? — ахнула Марцелла, всплеснув руками в испуге.

— Люди Орфея, вот кто, — мрачно ответил Тит. — Я так понял, ни телеги, ни осла у нас больше нет.

— Да нет, есть, — оскалил зубы Север. — Я даже дрова привез. Только вот больше не привезу. Сегодня грешников всего двое было. Я их хорошенько своей дубинкой отделал. Но если их будет трое, мне конец. Не справлюсь.

— А если все пойдем? — хмуро спросил Марк и сам ответил. — Да нет. Не выйдет. Не успеем тогда урок исполнить, зерно получить, воды натаскать…

— Даже если все пойдем, не поможет, — уверил его Север. — Осла ножом ткнут, и все.

— Да как же мы без дров! — простонал Тит, обхватив голову. — Эта сволочь не только Марка убить хочет, но и всю семью разорить! Чтобы никому неповадно было! Конец нам! Боги, да за что вы караете! Разве мои жертвы малы были! Я больше дам! Помогите только!

— Побереги деньги, отец! — Марк встал. — Они нам понадобятся.

— Старший! Старший! — в пекарню залетел вихрастый мальчонка из соседнего квартала. — Орфей в Субуре объявился! На улице Сандальщиков его видели! Попина (2), дом с аркой. Давай свою лепешку! Ты обещал!

— На! — Марк выдал мальчугану кусок пиццы, и тот убежал счастливый.

Немного погодя в пекарню зашел Зенон. Он прятал глаза, мялся, не зная, как начать разговор, но потом все же сказал.

— Люди сегодня в порту подошли ко мне, — могучий грузчик в растерянности сжимал кулаки. — Ну, ты понял, чьи люди. Сказали, что больше предупреждений не будет. С завтрашнего дня Орфей начнет из нашего квартала по человеку в день резать. Мужей, баб, детей, ему все равно. Это урок нам за ту драку. И так до тех пор, пока Марк жив. А потом все лавки и мастерские ему платить будут. Это тоже кара нам…

— Это все? — прищурился Марк.

— Нет, — покачал головой Зенон. — Еще он велел, чтобы мы в этой пекарне больше хлеб не покупали. Вам теперь ни в одной лавке не продадут ничего. И разговаривать с вами нельзя. Он сказал, что твоя семья тоже страдать должна. Ну…вот так… Не взыщите, соседи. Всем жить хочется.

— Спасибо, что предупредил, Зенон, — Марк снял фартук и забросил его в угол. — Скажи остальным, пусть не боятся эту мразь. Никого не зарежут. И никто ему платить не будет. Сегодня решится все.

— Ты чего удумал? — всполошился Тит. — Куда это собрался?

— Как куда? — невесело усмехнулся Марк. — На улицу Сандальщиков, конечно. Надо заканчивать с этим, отец. Иначе меня зарежут, как барана, а ты будешь работать у собственной печи как раб.

— Да ты спятил! — ахнул Тит. — Не ходи! Будем богов молить, авось обойдется. К страже обратимся!

— И впрямь, спятил, — Зенон смотрел на Марка с тупым недоумением. — Не дури, парень. Орфей — чистый зверь. Плохой смерти себе ищешь.

Лета и Фауста сначала похлопали недоуменно глазками, а потом заревели, размазывая слезы по испачканным в муке лицам. Марцелла всхлипнула и вцепилась в Марка, повиснув у него на руке.

— Не пущу! — заплакала она. — Не пущу! Не ходи, Марк! Один ты у меня сын! Послушай отца! К страже пойдем! Упадем в ноги…

— Какой прок от стражи? — поморщился Марк, осторожно отрывая мать от себя. — Они даже разговаривать не станут с бедняком из Субуры. Городские когорты не нас охраняют, они охраняют богатых от нас. Да у нас все равно денег таких нет.

— Я с тобой, — сказал Север, схватив со стола длинный пекарский нож. Он проверил остроту и, видимо, остался доволен. Посмотрел вопросительно. — Я это возьму?

— Возьми, — кивнул Марк. — Надеюсь, не пригодится.

— Я пойду с вами, — решительно заявил Тит, но Марк лишь покачал головой.

— Ты там будешь только мешать, отец. Нам придется побегать, а ты бегаешь уже не так быстро, как в молодости.

— Да… подсоблю, может, — ответил Тит, а потом промямлил. — Ну, если бегать, то да… Бегать я не мастак…

Марк сунул руку за ларь с немудреным пекарским инструментом и вытащил оттуда кастет с острыми шипами. Кучка бронзового лома, немного хлеба и полдня работы кузнеца. То, что нужно для похода в злачные районы Субуры. Марцелла, увидев этакое чудо, подавилась вздохом, а Тит лишь озадаченно крякнул.

— Ну ты скажи, мать, в кого он у нас такой? — только и смог сказать пекарь, глядя на сына с суеверным ужасом.

— Сама не пойму, — белыми губами прошептала Марцелла. — Святая Агнесса, помоги нам. Верни смирение сыну моему. На тропу греха вступил.

— Какая хорошая штука! — завистливо протянул Север. — Мне бы такую в Африке. Я бы с ней… Ух! А насчет греха, это ты, матушка, зря. Нет греха в том, чтобы покарать зло. Ибо сказано в книге Исход, глава двадцать первая: «а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб».

— Ну, если в Писании сказано… — растерянно посмотрела на него Марцелла.

Марк, не обращая внимания на остолбеневших родственников, высунул голову на улицу и увидел Секунда, игравшего в орехи с соседскими мальчишками.

— Братьев зови, — крикнул он. — Со мной пойдете. По дороге расскажу, что делать нужно.

1 В V веке безбрачие западного духовенства уже существовало как церковное требование, но соблюдалось далеко не всегда. Сплошь и рядом даже епископы имели семьи, а внебрачные связи и вовсе считались делом обычным. Связано это было с отсутствием единой властной вертикали. Таковая начала складываться на Западе примерно с 600 года, когда пост римского епископа занимал Григорий I Великий.

2 Попина — заведение, где подачу еды совмещали с подачей спиртного. Это не термополия, которая была уличным фастфудом, а скорее кабак, причем низшего пошиба.