Раз мертвецы не могут говорить, я спою за них

– Шевелись. – Конвоир грубо толкнул ее в спину.

Халани споткнулась в поношенных кедах на размер больше, которые ей выдали здесь. Одежду ее сожгли, а саму Халани заставили переодеться в тонкий, рваный комбинезон. Серая ткань воняла мочой, и от этого отвратительного запаха, окутавшего тело, Халани едва сдерживала приступ рвоты.

Халани провели в тюрьму Брадерхельм через гигантские ворота, которые охраняли здоровенные вооруженные стражники, одетые в черные куртки с длинными рукавами. Они наблюдали за ней с безжалостной насмешкой.

Ледяной воздух обжигал кожу, а тонкая ткань тюремной робы почти не согревала. Пока они спускались глубоко под землю, Халани казалось, что она шла по темноте, стуча зубами, целую вечность, прежде чем открылся длинный туннель. Лысый конвоир втолкнул ее в многоуровневый блок с запертыми камерами.

Халани посмотрела на уходящий ввысь потолок. Вдоль каменных стен висели яркие лампы, озарявшие сотни заключенных.

В Брадерхельме мужчин и женщин не разделяли. На звук шагов все они высунулись из камер, и по огромному помещению прокатился глухой гул. Заключенные кричали и колотили по решеткам.

Халани ощущала на себе сотни давящих взглядов, отчего ей хотелось провалиться под землю.

Стражник рядом с ней потянулся за пистолетом и направил дуло в потолок. Раздалось три последовательных выстрела.

– Заткнулись все! – крикнул он.

В камерах воцарилась тишина, и стражник, что-то проворчав, убрал пистолет в кобуру. Дыхание Халани было частым и прерывистым. Она осторожно выпрямилась, наконец показав лицо. Ее взгляд невольно скользнул влево и наткнулся на молодого заключенного.

Схватившись бледными пальцами за стальные прутья, он смотрел на нее глазами-бусинками, полными абсолютного презрения, будто уже представлял, как сдавливает ей горло и выжимает из нее всю жизнь до последней капли.

Халани резко отвернулась и поспешила за конвоиром, который завел ее в лифт. Сверкающая, современная кабина резко контрастировала с каменной отделкой тюрьмы. Они быстро поднялись на несколько этажей, и лифт, вздрогнув, остановился. Халани последовала за стражником и увидела висевшую над головой покрытую пылью табличку.

«Тюремный блок номер семь».

Конвоир двинулся вперед, и заключенные выглянули из камер.

– Она тут долго не протянет.

– Дам ей неделю.

– Даже меньше.

– Ротик ей успеют развязать, – усмехнулся кто-то.

– Аполлоновская тварь.

Одна из заключенных прижалась к решетке и плюнула Халани прямо в лицо. Густая слюна медленно стекала по ее щеке, пока со всех сторон сыпались грубые оскорбления и от мужчин, и от женщин.

Но Халани старалась не показывать никаких эмоций и выглядеть максимально невозмутимой – не могла позволить себе проявить слабость, по крайней мере в Брадерхельме.

Внутренний ужас и тьма, словно вечные тени, и без того неотступно следовали за ней, сопровождая каждый тяжелый шаг.

Стражник с бесстрастным выражением лица остановился перед пустой камерой и открыл решетку. Халани вошла внутрь и обнаружила на полу грязный узкий матрас, покрытый пятнами, похожими на следы рвоты, и унитаз в углу. Больше ничего. Никаких окон – только темная, полуразрушенная камера и затхлый смрад в воздухе.

Стражник грубо схватил Халани за руки и расстегнул наручники. Ее нежная кожа на запястьях выглядела хуже, чем она сама думала. Или, возможно, ее тело к этому времени уже настолько онемело, что не чувствовало совсем ничего.

– Перекличка начинается рано утром. Услышишь звонок – встанешь у решетки и будешь стоять, пока Капитан не закончит. Проспишь – получишь наказание. Если есть вопросы, задавай их Капитану, а не мне, – сказал он как раз в тот момент, когда Халани открыла рот, чтобы спросить, нет ли здесь туалетной бумаги.

Стражник достал из кармана тонкое металлическое устройство. От него исходил тихий писк, а пугающий, острый как бритва наконечник светился неоново-красным.

– Вытяни левую руку, – приказал он.

– Что это? – прошептала Халани.

В следующее мгновение стражник ударил ее тыльной стороной ладони так, что голова дернулась вбок. Халани от изумления открыла рот, а он вплотную приблизился к ее лицу.

– Делай то, что тебе говорят и когда говорят, заключенная. А теперь протяни руку, пока я ее не сломал.

Грудь Халани часто вздымалась и опадала. По щеке текла теплая струйка крови – кольцо стражника при ударе задело уголок ее глаза. Она медленно вытянула дрожащую руку. Дородный стражник схватил ее за локоть и поднес к запястью устройство.

Когда его наконечник приблизился, Халани почувствовала сильное жжение на коже и запаниковала. В последнем порыве отчаяния она попыталась вырваться, но стражник крепко держал ее.

Боль.

Единственное, что она испытала, когда устройство прижалось к запястью.

Никакая сила не смогла бы остановить ее крики. Вопли отражались от стен, воздух вокруг сжимался, пока Халани тщетно умоляла прекратить агонию. Но никто не откликнулся на ее мольбы о помощи.

К тому времени, когда стражник отступил, голос Халани охрип. Взгляд ее скользнул вниз, к выжженному на коже ярко-красному номеру триста семнадцать.

– Ты больше не Халани Кейнс. Халани Кейнс исчезла, как только ты оказалась в этих стенах. Ее больше нет. Теперь ты – заключенная триста семнадцать. Следуй правилам, иначе будешь наказана.

Всего лишь номер. Не лучше, чем генетически выведенный скот.

Жестокий стражник ушел, захлопнув решетку с оглушительным грохотом, который отозвался эхом в пещере, и в холодной камере остался лишь звук ее дыхания. Слезы текли по щекам Халани так обильно, что скоро она забыла, каково это – не плакать.

Такое вообще возможно?

Ее спина согнулась, пока беда и несчастье приветствовали и ласкали тело, как старые добрые друзья. Целовали ее лицо и оставляли мокрые дорожки слез на хрупкой коже.

У нее отобрали все. Даже имя.

Халани опустилась на пол. Он был холодным. Твердым. Единственное, что казалось… реальным. Все остальное напоминало сон. Кошмар, из которого она никак не могла сбежать. Халани медленно сунула руку в карман штанов и вытащила одну личную вещь, которую ей разрешили взять с собой. Фотографию ее родителей.

У нее были длинные темные волосы, как у матери, и зеленые глаза отца. Халани сидела на плечах папы, и камера запечатлела именно тот миг, когда все они смеялись. Снимок был сделан за день до того, как Генезис стал пригоден для жизни, – и за неделю до их смерти.

Когда завершилось строительство огромного купола, защищавшего последний наземный город от смертельной радиации, многие радовались этому удивительному достижению инженерии. Но лишь до тех пор, пока не увидели тела погибших. Возводить купол вокруг Генезиса Совет Аполлона принудил заключенных Брадерхельма, и они все до единого умерли от радиации. Их бездыханные тела везли в морг прямо по улицам.

И Халани до сих пор помнила ту вонь.

Запах горелой плоти, словно ее расплавили в горшке, был таким невыносимым, что даже взрослые крепкие мужчины в ужасе падали на колени.

Протестующие собрались на площади Аполлона, выражая свое несогласие с решением Совета, но вооруженные отряды быстро подавили восстание. Тела валялись прямо на земле, и среди них были и ее родители, жестоко убитые режимом Аполлона.

Халани тогда исполнилось всего восемь лет.

Она ничего не ела целую неделю. Просто сидела перед дверями, ожидая, что родители вот-вот вернутся и заключат ее в теплые объятия. Обеспокоенная соседка пришла проведать ее и обнаружила, что крошечная, изможденная девочка лежит на полу, уставившись на вход.

В ожидании. В надежде.

Потому что не понимала, каково это – просыпаться и не видеть их рядом. Никто больше не поцелует ее и не напомнит убраться в комнате, не утрет слезы, когда ей страшно, не позаботится о ней во время болезни и не попрощается.

Родители так и не вернулись за ней – и никогда не вернутся. Иногда Халани ненавидела их за это.

Но возможно, нельзя возненавидеть того, кого не любил.

Краем глаза Халани заметила, как из крошечной щели в каменной стене выбрался огромный таракан. Он пошевелил усиками и пополз по полу. Она наморщила лоб, когда существо проскочило мимо куска черного мела размером с половину ее мизинца.

Прошли часы, прежде чем Халани пошевелилась. Медленно, словно тело весило тысячу фунтов, она протянула руку и взяла мелок. Потом подняла взгляд на каменные стены, исписанные черными черточками.

Ей даже не пришлось их пересчитывать, чтобы понять: тот, кто жил в камере до нее, долго не продержался. Халани крепче сжала мелок. Она тоже могла что-то оставить после себя. Малейшую частицу тепла, чтобы следующий заключенный знал, что она когда-то была жива.

Халани в последний раз взглянула на родителей, потом перевернула фотографию и положила ее на каменный пол. Возможно, поэзия не должна была приносить несчастья. Подобным сокрушительным трагедиям не место в этом мире, но таковой была ее правда. И теперь, когда она лишилась имени, у нее остался лишь голос.

Ее дрожащие пальцы скользили по чистому месту на камне, пока она обнажала душу перед пустотой.