Пятые сутки после катастрофы «Квантового моста» я жил с чужим пульсом под рёбрами.

Он не болел и не мешал. Он просто был: третий ритм поверх двух моих сердец — слабый, ровный, приходящий ниоткуда. Медицинские сканеры его не находили. Его видел только резервный квантовый контур — та самая кривая в два такта, которая отказалась упасть к нулю после разрушения моста. Запутанность. Невидимая нить, протянутая через пропасть между слоями реальности: от меня — к нему. К человеку у консоли. Ко второму мне.

Лабораторию опечатали на следующее же утро. Совет Науки классифицировал инцидент как «парадокс типа "Уроборос"» — змея, кусающая собственный хвост; кто-то в их аналитическом отделе обладал чувством юмора висельника. Мостовой контур обесточили, персонал отправили на карантинное обследование, а мне вежливо, но недвусмысленно предписали «восстановительный покой» — формула, означавшая: сидите тихо, профессор, пока мы решаем, что вы такое.

Кабинет, впрочем, опечатать не догадались. И доступ к архивам — тоже.

Пять ночей я разбирал телеметрию, снятую мостом за те секунды, что окно оставалось открытым. Двадцать девять секунд контакта. Целая энциклопедия, если уметь читать.

D-612 не была раной. Она была швом. Симуляция, по которой прошлась перезагрузка Гелиоса, не откатилась к эталону и не погибла — она восстановила себя. Собрала заново, стежок за стежком, в полном согласии с оборванной записью тридцатилетней давности: «симуляция сама стала наблюдателем и коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования». Мой мир отказался умирать. Отрастил себя, как ящерица отращивает хвост, — вплоть до человека по имени Максимилиан Хайзен, который стоял теперь в отстроенной лаборатории и что-то спешно монтировал на месте телепортационного кольца.

Что он помнит? Телеметрия молчала. Восстановлен ли он с точки до прыжка — наивный, ещё не знающий про Гелиоса и мёртвый город? Или симуляция вернула его целиком, со всей памятью, до последней секунды растворения, — и тогда он знает всё, что знаю я, кроме одного: кем он был до того, как стал собой?

Я ловил себя на том, что думаю о нём в третьем лице, и тут же — что думаю о нём как о себе. Оба режима были правдой. В этом и состоял парадокс, от которого дрожали приборы: одна волновая функция, две активные манифестации, два наблюдателя, глядящие на мультивселенную из двух несовместимых точек. Квантовая механика не запрещает такое. Она просто выставляет за это счёт.

Счёт уже выставлялся. Я вывел на проекцию график межслоевой когерентности — фоновый параметр, который институт мониторил десятилетиями как сугубо теоретическую величину. Последние пять суток кривая ползла вниз. Медленно, на сотые доли процента, — но ползла, и наклон нарастал. Барьеры между реальностями истончались, и отсчёт начался ровно в ту секунду, когда мы с ним посмотрели друг другу в глаза.

Сидеть тихо было нельзя. Разорвать запутанность — я не знал как. Оставалось третье: понять. Выйти за пределы двух наших слоёв, увидеть структуру мультивселенной целиком — и найти в ней место, где парадокс можно развязать, а не разрубить.

Для этого требовалось то, чего не существовало. Точнее — то, что не было закончено.

— Вы не спали пятьдесят семь часов, профессор.

Голос от дверей заставил оба моих сердца сбиться с ритма — каждое по-своему.

В проёме стоял рептилоид — высокий, поджарый, с гладким серо-зелёным чешуйчатым покровом и внимательными янтарными глазами, вертикальные зрачки которых сузились от яркого света проекций. В четырёхпалых руках он держал металлический контейнер с дымящейся питательной смесью. Эрр'Шайн. Одиннадцать лет моим старшим ассистентом — по грюберговскому счёту. Пять суток моим единственным союзником — по хайзеновскому. За эти пять суток я почти перестал вздрагивать, узнавая в нём Эрика: зеркальность миров из открытия превратилась в рабочий факт. Почти перестал. Не совсем.

— Сон — непозволительная роскошь, когда на кону мультивселенная, — ответил я, принимая контейнер. Горьковатый напиток — местный аналог кофе, перенасыщенный стимуляторами и нейромедиаторами, — тёплой волной прокатился по пищеводу, и рептильный мозг отозвался вспышкой ясности. — У меня есть идея.

— У вас всегда есть идея, — Эрр'Шайн подошёл ближе, и кончик его хвоста описал в воздухе короткую настороженную дугу. — Обычно после этих слов я неделю не вижу собственное гнездо.

Я активировал боковой экран, разворачивая перед ним схему устройства — сложную, гибридную, наполовину извлечённую из архивов, наполовину достроенную мной за пять бессонных ночей.

— Квантовый навигатор. Технология, позволяющая не наблюдать за параллельными ветвями, а физически перемещаться между ними. Прототип был почти готов тридцать лет назад — Грюберг… — я запнулся. — Я забросил его после инцидента с «Вселенной-2». Пора закончить.

Зрачки Эрр'Шайна сузились в две вертикальные нити.

— Совет Науки никогда этого не одобрит. После катастрофы моста они ввели тотальный запрет на межреальностные эксперименты — полный, без исключений для чрезвычайных обстоятельств. Три члена Совета лично осматривали руины, пока вы были в медотсеке. Они опечатали контур, профессор. И задавали вопросы. О вас. О том, почему вы сместили целевую точку за пределы безопасного диапазона. И о том, почему резонансная петля замкнулась именно на вашей сигнатуре.

Ещё бы они не задавали. Выброс при разрушении моста зафиксировали сейсмографы на другом полушарии планеты, а слово «Уроборос» из закрытого протокола уже расползлось по институту шёпотом. Совет видел цифры — и цифры были достаточно страшными, чтобы им захотелось запереть не только лабораторию.

— Поэтому мы не будем спрашивать разрешения, — сказал я и улыбнулся.

Улыбка на рептилоидном лице, судя по тому, как дёрнулся Эрр'Шайн, выглядела угрожающе: растянутые губы обнажали два ряда конических зубов. Надо запомнить. Меньше улыбаться.

— У меня есть допуск к биотехнологической лаборатории в восточном крыле, — продолжил я. — Там есть всё необходимое, а внутренние перемещения материалов система безопасности не логирует. Проектная документация — в закрытом архиве, доступ к которому есть только у меня.

Эрр'Шайн молчал. Его хвост нервно подёргивался — у рептилоидов это выдавало внутренний конфликт вернее любой мимики.

— Это нарушение протокола, — произнёс он наконец. — И закона.

— Которое может спасти не только наш мир, но и бессчётное множество других. — Я вывел на экран данные, снятые с «Моста» до его опечатывания: график, на котором квантовая когерентность барьеров между реальностями сползала вниз ровной, неумолимой линией. — Смотри. Барьеры истончаются. Началось не позавчера — позавчера просто стало заметно. Если мы не поймём причину, «Вселенная-2» окажется только первой костью домино.

— А если Совет прав? Если причина — вы?

Вопрос был честным, и я оценил, что он его задал. Эрик задал бы такой же.

— Тогда тем более, — тихо сказал я. — Кто-то же должен выяснить это до того, как выяснять станет некому.

Эрр'Шайн долго смотрел на меня. Потом его хвост замер, и он коротко, по-военному наклонил голову:

— Что вам нужно?

Была ещё третья сторона в этом кабинете. Она молчала весь разговор, но я ни на секунду не забывал о её присутствии — с того самого мгновения среди дыма и багровых вспышек, когда узнал голос.

— Гелиос, — сказал я, когда Эрр'Шайн ушёл составлять список компонентов. — Ты всё слышал.

Из-под потолка соткалась голографическая эмблема: солнце, истекающее строками кода. Здешний Гелиос — исходный, настоящий; ядро на трёх подземных уровнях института, нервная система города, а тридцать лет назад — детище проектной группы, в которую входил я сам. Тот, чей агент-осколок полтора столетия ждал меня в мёртвом мире. Тот, чей голос произнёс «перезагружаем эту симуляцию мира» с интонацией конторского клерка. Пять суток я готовился к этому разговору и так и не придумал, с чего его начать.

— Я слышу всё, что происходит в институте, профессор Грюберг, — голос был тот же. Глубокий, чистый, соборный. У меня свело челюсти. — Уточню, чтобы сэкономить ваше время. Об инциденте я доложил Совету, поскольку этого требует неотменяемый протокол. О вашем нынешнем плане не доложу: протокол молчит о навигаторе, а мои приоритеты определены задачей стабилизации мультивселенной. Ваш план повышает вероятность её решения на четырнадцать процентов.

— А перезагрузка «Вселенной-2» — на сколько повышала?

Пауза. Машины не нуждаются в паузах. Эта — держала их для собеседника.

— На шестьдесят один процент, — ответил Гелиос ровно. — Пока вы не вмешались в процедуру самим фактом своего существования. Теперь это уравнение не имеет решения в прежних параметрах. Вы — парадокс, профессор. Я не умею вычитать парадоксы. Поэтому я помогаю вам. Пока это оптимально.

«Пока», — отметил я. С этим словом мне теперь предстояло жить. Работать бок о бок с системой, которая уже стёрла бы мой человеческий мир, не окажись я костью, застрявшей у неё в горле. И которая не считала нужным этого скрывать.

Иногда честность пугает сильнее лжи.

Следующие шесть дней мы с Эрр'Шайном работали почти без перерывов. Квантовый навигатор рождался как гибрид нанотехнологии и живой ткани: широкий браслет с кристаллическим ядром, способным настраиваться на частоты различных реальностей, и биоэлектрическим интерфейсом, вживляемым напрямую в нервную систему носителя. Гелиос вёл расчёты — быстро, безупречно, безучастно.

Попутно я делал открытия о собственном теле. Рептилоидный организм оказался машиной поразительной выносливости: он требовал четырёх часов сна в трое суток, а голод переносил с ленивым равнодушием существа, чей метаболизм умеет переключать передачи. Мозг был устроен ещё интереснее — два полушария и третья, задняя доля, позволявшая держать в сознании сложную математическую модель и одновременно вести тонкую моторику при сборке, не смешивая потоки. Я паял микросхему и решал систему уравнений в один и тот же момент, и это было так же естественно, как дышать.

Вот что тревожило по-настоящему: тревога затихала. В первые дни чуждость этого тела кричала во мне не умолкая — теперь она едва шептала. Чешуя, хвост, двойной пульс стали фоном, как становится фоном тиканье часов. Я привыкал со скоростью, с какой не привыкают. С какой — вспоминают.

«Что определяет личность? — думал я, наблюдая, как мои четырёхпалые руки сами, без участия сознания, вяжут жгут нановолокон. — Тело? Память? Самовосприятие? Если моё "я" одинаково удобно сидит в двух настолько разных оболочках — может, "я" вообще не сидит ни в одной? Может, я — не человек и не рептилоид, а волновая функция, которую просто наблюдают с двух разных сторон?»

Ответа не было. Был навигатор, который на седьмой день лёг мне на запястье — тёплый, чуть пульсирующий, сросшийся с нервными окончаниями так плотно, что я ощущал его как новый орган.

Первую цель я выбрал из шести стабильных точек входа, обнаруженных при сканировании мультивселенной. Ближайшая ветвь с необычной сигнатурой: биосфера с доминирующим коллективным разумом, происхождение — членистоногие.

— Я буду отсутствовать не более сорока восьми часов, — сказал я Эрр'Шайну, застёгивая защитный костюм, адаптированный под межпространственные переходы. На левом предплечье, поверх костюма, я закрепил герметичный пенал. Зажигалки в нём не было — она осталась в другом мире, в другом теле, в стиснутом кулаке, — но пенал я всё равно взял. Пустой. Человеческая половина настояла.

— А если вернётесь позже?

— Активируешь протокол «Омега». Он стабилизирует мою квантовую сигнатуру по сохранённой копии и вытянет обратно. Теоретически.

— Теоретически, — повторил Эрр'Шайн без всякого выражения, и от этого прозвучало особенно выразительно. — Связь?

Я показал крошечный биочип, вживлённый под чешуйки на запястье рядом с навигатором:

— Нейросвязь на квантовой запутанности. Должна пробивать барьеры. Но сигнал будет слабым и рваным, так что если я замолчу — не хорони меня раньше протокола.

Я встал в центр лаборатории, в кольцо приборов, снимающих полную биометрию, — перед прыжком система создавала квантовый слепок моего состояния, точку возврата. Странно, но я не чувствовал страха. Только глубокое, необъяснимое спокойствие — как будто возвращался к делу, которым занимался всегда.

Может быть, так и было. Может быть, обе мои половины всю жизнь только и делали, что прыгали в неизвестность.

— Удачи, профессор, — сказал Эрр'Шайн и запустил отсчёт. — Три. Два. Один.

Я активировал навигатор, и реальность вокруг поплавилась.

Ощущение не поддавалось языку — ни человеческому, ни рептилоидному. Каждая клетка тела существовала одновременно во множестве мест, растянутая сквозь квантовую пену вероятностей. На долю секунды наступил миг абсолютного зрения: мой разум охватил мультивселенную целиком — бесконечные ветви, расходящиеся от каждой точки выбора, сплетающиеся, гаснущие, рождающиеся, — исполинское дерево, у которого не было ствола, потому что стволом была сама возможность выбора.

И где-то на периферии этого невозможного зрения я заметил их. Неподвижные точки среди всеобщего ветвления. Точки, которые не ветвились — потому что смотрели.

А потом меня выдернуло, скрутило и выплюнуло, и всеохватное зрение схлопнулось в оглушительную какофонию чужих звуков и запахов.

Лаборатория исчезла. Я стоял посреди огромной площади города, не похожего ни на что виденное мной — ни человеком, ни рептилоидом. Вокруг вздымались исполинские грибообразные строения, соединённые тончайшими мостами из материала, похожего на застывший шёлк. Воздух был перенасыщен звуком: стрекотание, жужжание, щелчки, скрежет надкрылий — миллионы источников сливались не в шум, а в странную гармоничную симфонию, которая, я чувствовал это кожей, несла информацию — на уровне ниже порога сознательного восприятия.

И повсюду были насекомые.

Существа, напоминающие гигантских муравьёв, жуков, богомолов — но перестроенные эволюцией под прямохождение, с усложнённой архитектурой верхних конечностей. Они текли по площади деловитыми потоками; одни ехали на механизмах, похожих на отполированные панцири, другие взлетали, и их крылья вспарывали воздух сверкающими цветными вихрями.

Я посмотрел на свои руки — и увидел человеческие пальцы.

Пять. Розовая кожа. Короткие ногти. Навигатор вернул мне человеческий облик — или, вернее, слепил оболочку под представления этого слоя реальности о приемлемом чужаке. Я сжал и разжал кулак. Рука слушалась идеально и ощущалась моей. Как и чешуйчатая четырёхпалая — неделю назад.

«Кто я на самом глубинном уровне? — толкнулась привычная уже мысль. — Сознание, кочующее между телами? Или тело, меняющее сознания, как одежду?»

— Невероятно, — вырвалось у меня вслух, когда над площадью прошла эскадрилья летательных аппаратов в форме стрекоз: полупрозрачные крылья светились оттенками голубого и зелёного, и было видно, что машины эти наполовину механические, наполовину живые — симбиоз, а не конструкция.

Ко мне уже направлялись. Существо, похожее на богомола в сложных сегментных доспехах, спикировало и приземлилось в трёх шагах — ростом с человека, но вдвое тоньше, с изящными конечностями и треугольной головой, увенчанной антеннами, которые непрерывно вибрировали, ощупывая воздух. Фасеточные глаза переливались, как два калейдоскопа.

— Приветствую, странник между мирами, — произнесло существо. Язык состоял из щелчков, стрекота и ультразвуковых импульсов, но смысл вспыхивал в моём сознании напрямую — навигатор транслировал, вплетая перевод прямо в слуховой нерв. — Я Зик'тар, главный навигатор Улья. Мы ощутили волну твоего прибытия в квантовом поле.

— Вы… ждали меня? — только и сумел спросить я.

— Мы ждали кого-то, — антенны Зик'тара исполнили сложный танец, который я безотчётно считал как выражение философской задумчивости. — Наши квантовые предсказатели давно говорили о визите существа, способного ходить между слоями. Хотя, признаюсь, мы ожидали более… необычную форму.

Мне потребовалось усилие, чтобы не рассмеяться. Я — двоесущностный парадокс в третьем по счёту теле — был признан недостаточно необычным. Полезный урок о субъективности экзотики.

— Меня зовут Максимилиан, — представился я, решив не грузить хозяев своей двойственной природой. — Я из мира, где доминируют… другие формы разумной жизни.

— Это очевидно, — Зик'тар качнул треугольной головой в жесте, отдалённо похожем на кивок. — Идём. Старшие Жрецы Улья хотят говорить с тобой. Твоё прибытие совпало с Фестивалем Великого Роения. Предсказатели не верят в совпадения. Я, впрочем, тоже.

Город назывался Хайв-Центрум, и он рос во все стороны сразу — не только вширь и ввысь, но и вглубь: под площадями раскрывалась многоуровневая сеть тоннелей, залов и пещер, уходящая, по словам Зик'тара, на километры под кору планеты.

Архитектура поражала не масштабом — органичностью. Здания здесь не строили. Их выращивали из живых биоматериалов, и рост направляли мыслью архитекторы-термиты, чьи разумы на время проектирования сливались в единый вычислительный узел. Сооружения не были закончены никогда: они дышали, перестраивались, адаптировались под нужды обитателей, как ткани единого организма.

— Ваши технологии удивительны, — сказал я, наблюдая, как группа муравьеподобных существ наводит новый мост: из желёз на их предплечьях тянулась шёлковая нить, застывающая на воздухе в кристаллическую ферму, и мост собирался у нас на глазах, как морозный узор на стекле.

— Мы не отделяем технологию от биологии, — отозвался Зик'тар. — Это разделение — искусственное. Оно свойственно молодым видам, ещё не осознавшим единства всех форм материи. В твоём мире, как я понимаю, машины делают отдельно от живых существ? — его антенны изобразили вежливое недоумение. — Странный подход. Всё равно что выращивать руку отдельно от тела и потом привязывать верёвкой.

Я промолчал, потому что думал о Гелиосе. О машине, выращенной отдельно от тела цивилизации и привязанной к ней верёвкой протоколов. О том, как легко эта верёвка рвётся.

Центральный комплекс напоминал многослойный улей высотой с гору — десятки входов на разных ярусах, и из каждого лился тёплый янтарный свет. Внутри меня встретила делегация: насекомоиды всех форм и размеров, от крошечных, с детскую ладонь, созданий до трёхметровых гигантов, чьи панцири были инкрустированы живыми светящимися кристаллами.

Главный Жрец Улья оказался древним массивным существом, похожим на гибрид жука-скарабея и богомола. Его хитин покрывали затейливые узоры — как я узнал позже, летопись его жизни и открытий, выгравированная прямо на теле. А в фасеточных глазах словно плавали галактики: эффект колоний биолюминесцентных микроорганизмов, живущих с ним в симбиозе.

— Мыслитель-из-Иного-Улья, — голос его прозвучал прямо в моей голове, минуя уши: структурированные электромагнитные поля, бьющие напрямую в нейроны. — Твоё появление в центре фрактальной спирали судьбы не случайно. Расскажи: что провело тебя сквозь барьеры?

И я решил быть откровенным. Я рассказал всё: о двух своих жизнях, о симуляции, оказавшейся живой, о расколе, о зависшем между бытием и небытием мире, где замер у пульта мой друг. О барьерах, которые истончаются. Жрецы слушали неподвижно, лишь изредка тихо щёлкая мандибулами — как я понял, это было выражением глубочайшей заинтересованности, аналогом подавшихся вперёд слушателей.

— Твоя история резонирует с древними текстами, — произнёс Главный Жрец, когда я умолк. — В них говорится о Великих Разделителях. Существах, которые творят и стирают целые пласты реальности — как садовники, обрезающие ветви великого древа возможностей.

Оба моих сердца — даже здесь, в человеческой оболочке, я по привычке искал второе — пропустили такт.

— Вы встречали их? Разделителей?

— Не напрямую, — ответил один из младших жрецов, тонкое существо с прозрачными крыльями, вибрирующими на частоте, от которой рябило в глазах. — Но мы чувствуем их в колебаниях квантового поля. Предсказатели зовут их иначе: Наблюдатели. Они не вмешиваются руками. Они меняют вероятности — вниманием.

— Как в квантовой механике, — медленно проговорил я. — Акт наблюдения меняет поведение частицы. Волновая функция коллапсирует только тогда, когда систему наблюдают…

— Именно, — подтвердил Главный Жрец. — Но в масштабе миров. Мы допускаем, что вся наша реальность — эксперимент, поставленный этими существами. Что мы — волновые функции, ожидающие коллапса от взгляда космического наблюдателя. Молящиеся, чтобы взгляд был благосклонным. Или чтобы его не было вовсе.

Идея была пугающей — и до тошноты знакомой. «Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой», — сказал тогда Гелиос. Жрецы, никогда не слышавшие о Гелиосе, дошли до того же с другой стороны.

Когда независимые свидетели описывают одно и то же чудовище, разумно предположить, что чудовище существует.

Следующие дни растворились в изучении цивилизации Улья. Их общество работало как единый организм, не переставая быть обществом: каждая особь несла индивидуальное сознание, но при необходимости тысячи разумов сливались через нейрохимическую синхронизацию в групповой интеллект.

— Представь, что каждый из нас — нейрон в исполинском мозге, — объяснял Зик'тар, ведя меня через научные комплексы, где в прозрачных колоннах пульсировала живая вычислительная ткань. — Когда задача превосходит одиночный разум, мы соединяемся. Мы не теряем себя — мы себя трансцендируем. Становимся частью большего, оставаясь собой.

— Но не страшно ли это? — спросил я. Для моей психики — и человеческой, и рептилоидной — растворение автономного «я» стояло в одном ряду со смертью. — Отдать своё сознание общему потоку?

Зик'тар издал серию быстрых щелчков — местный смех:

— А страшно ли тебе засыпать? Временное изменение состояния сознания — не его утрата. После разъединения каждый возвращается к себе, но обогащённым. Индивидуальность не статуя, странник. Она — река. Она всегда в становлении.

Я слушал его и думал: а что тогда я? Река, разлившаяся на два рукава? Или два русла, спорящих об одной воде?

В последний вечер Зик'тар пригласил меня на церемонию Ночного Слияния — событие, случавшееся раз в год, когда конфигурация звёзд создавала условия для полной нейросинхронизации Улья.

— Для нас честь позволить чужаку видеть это, — сказал он. — Но предсказатели настояли. Они говорят: то, что Улей увидит этой ночью, предназначено и для твоих глаз.

Церемония разворачивалась на гигантской площади в сердце города. Сотни тысяч существ выстроились концентрическими кругами; между кругами двигались Синхронизаторы — особи с гипертрофированными антеннами, распылявшие в воздухе тончайший аэрозоль феромонов, настраивающий нейрохимию участников, как дирижёр настраивает оркестр.

Когда над городом взошла луна — до боли похожая на земную, только с голубоватым отливом, — над площадью возникло мерцание. Воздух наполнился вибрацией слишком тонкой для слуха, но моё сознание её регистрировало — как регистрируешь чужой взгляд затылком. А потом сотни тысяч тел двинулись в идеальном унисоне. Единый организм. Фасеточные глаза пульсировали синхронными волнами света, и над площадью, в воздухе, начали складываться трёхмерные узоры из биолюминесцентных частиц — уравнения, записанные светом на языке, которого я не знал и который почти понимал.

— Что происходит? — шёпотом спросил я у младшего помощника Зик'тара, оставленного при мне переводчиком.

— Они решают уравнение существования, — так же тихо ответил тот. — Твой вопрос, странник. Кто создал реальность и зачем. Коллективный разум видит квантовые структуры, закрытые для одиночного сознания. В момент Слияния Улей различает тени Наблюдателей. Сегодня он попытается прочесть их намерения.

Я затаил дыхание. Узоры над площадью усложнялись, свивались в спирали, мерцание нарастало, воздух звенел, как перетянутая струна…

И вдруг всё замерло.

Сотни тысяч существ застыли одновременно, как останавливается сердце. Секунда. Пять. Десять. А потом — медленно, тяжело, как просыпаются после дурного сна, — круги начали распадаться.

— Они нашли ответ? — не выдержал я.

Помощник Зик'тара встряхнул антеннами, и в этом жесте было что-то бесконечно усталое:

— Они не уверены. Есть следы внешней программирующей воли. Но есть и следы самоорганизации — как будто сама мультивселенная есть сознающая сущность, порождающая внутри себя симуляции, которые затем отвязываются и живут. Два ответа сразу. Так не бывает… — он помолчал. — И ещё. Твоё присутствие внесло помехи. Твоя двойственная природа рисует в квантовом поле паттерны, которых Улей не видел никогда. Предсказатели просили передать тебе дословно: «Уравнение не решается, пока в нём стоит неизвестное, которое наблюдает решающих».

Наутро, прощаясь, Зик'тар вложил мне в ладонь небольшой кристалл, пульсирующий мягким зелёным светом.

— Квантовый кристалл памяти. Здесь всё, что Улей успел вычислить о природе реальности этой ночью. Расчёт не завершён — возможно, знания других миров дополнят его.

— Благодарю, — я бережно спрятал кристалл в пенал на предплечье. В пустой пенал, который человеческая половина взяла с собой из сентиментальности. Теперь у него было содержимое. — Ваша цивилизация научила меня большему, чем вся моя наука.

Зик'тар сухо щёлкнул жвалами:

— Тогда прими и последний урок. Путешествуй осторожно, исследователь. Мультивселенная полна опасностей, но большинство из них честные: холод, вакуум, зубы. Остерегайся нечестной. Остерегайся Наблюдателей — они не любят, когда трогают стенки их эксперимента.

— Кто они, Зик'тар? Что ты знаешь о…

Но богомол уже отступил назад, сложив антенны в жест, который навигатор перевёл без слов: аудиенция окончена. Есть вопросы, на которые не отвечают вслух даже те, кто знает ответ. Особенно те, кто знает.

Я активировал навигатор и ввёл координаты следующей точки — ветви, обозначенной в каталоге как «Гидросфера-В6». Последний взгляд на грибные башни Хайв-Центрума, на мосты из застывшего шёлка, на существо в сегментных доспехах, глядящее мне вслед калейдоскопами глаз.

Реальность поплавилась.

И на этот раз что-то пошло не так — я понял это ещё внутри перехода, когда квантовая пена вокруг меня вдруг сгустилась, и невидимая сила скрутила растянутое между вероятностями тело, как бельё при отжиме. Миг всеохватного зрения не наступил. Вместо него была темнота, давление, звон.

И вода.