Воздух обжигает лёгкие, в груди будто раскалённый ком. Я так бежала обратно, будто от этого зависела моя жизнь — вернуться в покои Каэлгарда.

Руки дрожат, когда прикасаюсь к его ладони, а она холодная, или мне это только кажется, не знаю. Но и пальцы расслабленные, как будто он уже отпустил всё на свете. Всматриваюсь в его лицо в надежде разглядеть, как он хмурит брови даже во сне.

— Каэлгард… — шепчу я, и голос ломается, становится тонким, как слабая нить, готовая порваться.

Я наклоняюсь ближе, всматриваюсь, будто расстояние виновато в том, что я не вижу движения. Может, свет такой. Может, угол не тот. Может, он просто дышит слишком тихо, слишком слабо. Я же видела, ему было тяжело. Это нормально. Возможно, он просто крепко уснул.

Жду хоть малейшего движения. Но в ответ мне слышится лишь тишина. Только моё собственное сердце громкое, бешеное, заполняющее всю комнату, заглушающее даже далёкий гул ветра за окном своим безумным стуком.

Нет. Нет-нет-нет-нет!

Я тяну руку и кладу пальцы ему на шею, туда, где должна быть жизнь. Под кожей тепло. Но пульс… Я не уверена. Я не понимаю. Пальцы дрожат, и дрожь эта мешает сосредоточиться, сбивает ощущение, превращает каждое прикосновение в сомнение.

— Дыши… — шепчу я глупо, бессмысленно, словно он может услышать и подчиниться. — Пожалуйста, дыши…

Я перемещаю руку к запястью, прижимаю сильнее, чем нужно, потому что мне нужно чувствовать хоть что-то. Но под пальцами только тепло и тишина. Никакой уверенности мне это не добавляет.

В груди поднимается паника. Я вскакиваю, делаю шаг к двери, хватаюсь за ручку. Мне нужно позвать кого-нибудь. Лекаря. Стражу. Кого угодно. Я лекарка. Я должна действовать, а не стоять здесь, как беспомощная девчонка.

Я приоткрываю дверь.

— Помогите — голос ломается, крикнуть во всю мощь не получается, я злюсь на себя.

Но и коридор пуст. Тишина. Та же проклятая тишина, что и раньше, только теперь она кажется враждебной, равнодушной. Замок огромен, и в этом его ужас: помощь может быть слишком далеко, так просто не докричаться, надо бежать, и звать на помощь, искать людей.

И то что еще несколько минут доставляло мне радость, что в коридорах нет никого и можно незаметно выскользнуть из замка, сейчас кажется злой насмешкой судьбы.

Я вдруг понимаю, что если выйду, если сделаю ещё шаг, он останется здесь один. И если именно в эту секунду он умрет, если я опоздаю, то как я мне быть дальше?

Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной на мгновение, зажмурившись. Сердце колотится так, что в ушах звенит. Я же ушла. Я уже уходила. Я бросила его. Даже на несколько минут — бросила.

Как я могла? Как я, лекарка, могла оставить раненого одного? Как я вообще посмела думать о побеге, когда он лежал здесь, между жизнью и чем-то ещё?

Конечно же никто не отвечает мне на мои вопросы, которые я задаю сама себе. Рассвет слишком ранний. Все ещё спят. Или думают, что господин в безопасности, раз я осталась с ним.

Я возвращаюсь к его кровати за две секунды ноги сами несут обратно. Нельзя уходить. Нельзя оставлять его одного даже на минуту.

Прикладываю ладонь к его шее, я замираю, жду, прислушиваюсь изо всех сил. Ничего. Опять ничего. Или… слабый, почти неуловимый толчок? Мне кажется, что да — один-единственный, как далёкий отголосок. Но через секунду опять пустота.

— Нет… — выдыхаю я, и слёзы жгут глаза, текут по щекам горячими дорожками. — Нет, пожалуйста… не уходи…

Кладу обе ладони ему на грудь. Его сердце должно биться. Должно. Я же чувствовала его ночью — мощное, ровное, почти звериное. Драконье. А теперь тишина. Глухая, страшная, давящая тишина, от которой хочется закричать.

Это моя вина. Повторяю я себе по десятому кругу, виню себя, больше некого.

Зачем я убежала и бросила его одного. Просто испугалась и думала только о себе, несмотря на то что знала, что рана глубокая, что зелье только приглушило боль и заставило его уснуть, но лечит ли оно? Я не спросила об этом у лекаря, просто поверила, что дракон — это дракон. И он обязательно справится.

Я должна была остаться, должна была не слушать свои страхи, не поддаваться панике. А я поступила как те, кто предаёт в самый нужный момент.

— Прости, — шепчу я, и слёзы капают на его рубашку, оставляют тёмные пятна. — Прости меня. Я вернулась. Я здесь. Я больше не уйду. Только не уходи ты. Пожалуйста… не оставляй меня одну с этим…

Я хочу сказать «с этим миром», но понимаю, как глупо это звучит, будто он собирался спасать меня всё время, и что-то мне обещал, но ведь нет.

В который раз наклоняюсь ниже к его лицу. И чувствую только свой собственный выдох, дрожащий, прерывистый, полный отчаяния.

Последняя мысль — безумная, отчаянная, та, что приходит, когда больше ничего не остаётся: если есть хоть малейший шанс… если он ещё здесь, внутри этого тела, если душа не ушла совсем…

И я отчаянно прижимаюсь губами к его губам. Словно пытаюсь своим дыханием вернуть в него жизнь, научить его заново дышать.

Но ничего не происходит. Каэлгард неподвижен.

Слезы льются из моих глаз без остановки, хоть я и пытаюсь их сморгнуть, но это не помогает. Зло кричу ему в его лицо:

— Ты обещал взять меня в жёны! Зачем ты меня спас? Чтобы вот так покинуть?

Мои губы вновь касаются его безответных губ

— Каэлгард… не смей! — приказываю я ему. — Не смей уходить!

Забираюсь на него верхом, планируя делать искусственное дыхание. Я не сдамся просто так, не на ту напали. Я буду до последнего бороться! Опираюсь на свои колени по обе стороны от его торса, кладу руки ему на грудь.

И вдруг он весь приходит в движение. Сильные руки ложатся на мою спину, рывком дёргают на себя, роняя меня

Его глаза распахиваются.

Золотистые, мутные от зелья и боли и может быть удивления? — но открытые. Живые.

Он смотрит прямо на меня, близко, слишком близко, почти в упор.

Он произносит насмешливо:

— Ну и что ты планируешь делать?