После бани мы — все трое — вернулись в дом.

Широно упал на тюфяк и сразу же захрапел, будто загнанная лошадь. Я сидел, обмякнув самым непристойным образом, — слепой массажист, ждавший нас вместе с банщиком, сотворил истинное чудо с задеревенелым телом Торюмона Рэйдена! — и вполголоса беседовал с Хисатакой.

— Массажист, — вспомнил я. — Разминая меня, он все время приговаривал: «Мучими, мучими!» Что это значит?

Мальчик засмеялся:

— Мучими означает «взбить рисовое тесто для пирожков мучи».

— Моти, — машинально поправил я.

— Мучи, — повторил Хисатака. — Так их называют здесь. Слепец говорил, что вас надо хорошенько взбить, удалить из мышц лишнюю воду. Под водой он подразумевал усталость.

Слово за слово, мы разговорились. Проникшись ко мне доверием, мальчик признался в своей сокровенной мечте. Когда я услыхал, чего ему хочется больше всего на свете, я едва не утратил дар речи.

Да, вы не ошиблись.

Хисатака мечтал стать дознавателем службы Карпа-и-Дракона, желательно старшим. Ну, это со временем, когда он проявит себя наилучшим образом и его старания оценят по заслугам.

— Вы отпрыск знатного рода, Хисатака-сан, — сказал я ему, разрушая мечту. — Ваша семья богата. Вам найдут лучшую должность, чем быть дознавателем вроде меня. С хорошим жалованьем, высоким положением…

И тут мальчик, считай, ударил меня поддых.

— Я наслышан о ваших подвигах, — застенчиво пробормотал он. — Я хочу быть таким, как вы.

— О моих подвигах?!

— Рэйден-сама, — в его обращении звучало высочайшее почтение и уважение, — вы что думаете: если мы — окраина, так мы уже и ничего не знаем? И к нам доходят слухи о великих людях. Вы — пример для меня, образец для подражания. С тринадцати лет вы отдаете всего себя службе. Мне тоже тринадцать…

— Не с тринадцати, — поправил я. — Я был старше.

— С тринадцати, — с убежденностью фанатика возразил он. — Я точно знаю.

С легендой не поспоришь, понял я.

— Ради долга вы подставили под удар интересы семьи. Вы распутывали самые сложные узлы, вскрывали ложь и добивались правды. Не отрицайте! Не раз вы спасали великого сёгуна, он благоволит к вам. Дедушка говорил, первый министр в восторге от вашей проницательности. И вы еще удивляетесь, что я хочу стать дознавателем? Я видел, как вы проводите допрос. Это искусство! Оно выше чайной церемонии и каллиграфии, оно превыше всего!

Знал бы ты, хотел сказать я, каким образом мне доводилось спасать великого сёгуна! Какой восторг испытывал в моем присутствии первый министр, даже два первых министра! Знал бы ты, какой кровавой каллиграфией я занимаюсь, какую отравленную чайную церемонию провожу!

— Хочу прогуляться, — сказал я вместо этого, поднимаясь. — Полюбуюсь окрестностями.

— Я с вами! — вскочил он.

— Прощу прощения, Хисатака-сан, но я хотел бы побыть в одиночестве. Укажите мне конюшню, я отправлюсь на прогулку верхом.

— Я с вами! — настаивал он. — Вам может понадобиться переводчик.

— Я не намерен ни с кем беседовать во время прогулки.

Сообразив, что мальчик примет это на свой счет, я постарался смягчить сказанное:

— Это я не о вас, это я вообще. Спасибо за любезное предложение.

— Я знаю тут все окрестности!

— Еще раз благодарю. Останьтесь в усадьбе, прошу вас.

— Я вас чем-то обидел? — глаза его блеснули слезами. — Рэйден-сама, я…

Готов немедленно вспороть себе живот, звучало в его молчании. Только прикажите!

Я похлопал Хисатаку по плечу, улыбнулся:

— Вы меня ничем не обидели. Ни словом, ни делом, ни взглядом. Кроме того, полагаю, из вас выйдет отличный дознаватель, не чета мне. Просто мне надо обдумать дальнейшие действия. Ожидание — ожиданием, а подготовиться к будущему не повредит. Кто, как не вы, поймете меня, правда?

Всю дорогу до конюшни он говорил о том, что понимает меня, конечно же, понимает, всем сердцем и всей душой, и нисколько не обижается. Я даже сперва задумался, не взять ли его с собой — вот было бы счастье! — но быстро отказался от этой идеи.

Я действительно хотел побыть один.