— Молитвы монахов все же имели последствия!

Я констатировал очевидное, не в силах сдержать волнение.

— Да, — согласился господин Сэки. — Даже если будда Амида остался к ним безразличен, на что я очень надеюсь, — моления святых людей, да еще и повторенные многократно…

Он умолк. Кажется, пошевелил пальцами, подбирая нужные слова, — в сгустившейся тьме трудно было разглядеть.

— Они поколебали установленный порядок вещей, — закончил он после паузы. — Так капли дождя разбивают отражение на глади пруда. Глубины остаются спокойны, но поверхность покрывается рябью.

— Знаю я эту рябь!

— Уверен, то же самое происходит по всей Чистой Земле.

— И она становится не такой уж Чистой…

Слова примерзли к языку. Дверь отворилась беззвучно — если бы холодное дуновение ветра не коснулось моего затылка, я бы и не заметил. Ни одна доска на веранде не скрипнула, выдав приближение незваного гостя. Бросив взгляд через плечо, я с трудом различил исполинскую темную фигуру, которая едва ли не полностью перекрыла дверной проем.

Откуда в храме Дзодзё-дзи мог взяться óни[28]?!

Ноги сами понесли меня к стойке с плетями. Не донесли. Могучая лапища ухватила несчастного Торюмона Рэйдена за шиворот. Я едва удержался на ногах. Рванулся что есть силы — без толку. Крутнулся вокруг себя, срывая захват, — бесполезно…

— Успокойтесь, Рэйден-сан. Опасности нет.

Я узнал непривычно тихий голос инспектора Куросавы. В следующий миг меня отпустили.

— Господин инспектор?

— Сэки-сан? Вы в доме одни?

— Здесь только я и этот молодой драчун.

— Очень хорошо. К вам гость.

— Кто?

— Ждите, — ушел инспектор от прямого ответа. — Я скоро вернусь.

И исчез так же бесшумно, как и появился.

Ждать пришлось недолго. На сей раз мы услышали шаги, скрип досок, и в дверь вошел некто. Следом возникла уже знакомая фигура инспектора. Куросава аккуратно затворил за собой дверь — и лишь тогда из-под полы его плаща явился бумажный фонарь со свечой внутри, заставив ночные тени разбежаться и попрятаться по углам. Пожилой мужчина с щегольской прической дзи-ин[29], принятой скорее у молодежи, чем у людей его возраста, в шелковом кимоно цвета запекшейся крови, расшитом узором из бледных лилий, — он был мне незнаком, но мы с господином Сэки, не сговариваясь, бухнулись на колени и ткнулись лбами в пол.

Было ясно, кто перед нами, еще до того, как над нашими головами прозвучало:

— Я Танидзаки Садао, первый министр.

И следом:

— Поднимитесь. В этом нет необходимости.

Мы повиновались. Инспектор, несмотря на тесноту, воцарившуюся в комнате, ловко подложил подушку, и первый министр уселся напротив нас. Оглядел наше пристанище, задержал взгляд на остатках пиршества — плошках, чашках, мисочках, кувшинчиках из-под саке.

Семь кувшинчиков. Нет, восемь.

Какой позор! Сейчас Танидзаки подумает, что мы с господином Сэки — бездельники и пьяницы! Приехали, понимаешь, в столицу двое провинциальных дознавателей, фаворитов сёгуна, — и что же? Да вот что — мисочки и кувшинчики!

Кажется, Сэки Осаму подумал о том же.

— Приносим глубочайшие извинения! — поспешил объявить он, желая опередить меня и не дать наговорить лишнего. — Заверяю, это больше не повторится…

Танидзаки не дал ему продолжить.

— Разумно, — улыбнулся он, щелкнув от восторга пальцами. — Невиданная предусмотрительность! Выдающаяся мудрость! Теперь я понимаю, почему те два жалких пьяницы храпят в кустах, распугивая ночных птиц, а не следят за вами и домом. Вы споили их, замышляя побег? Или вы ждали гостей, которые предпочли бы остаться незамеченными?

Брови его поползли на лоб:

— Вы ждали меня?!

Мы сочли за лучшее молчать.

— Ладно, оставим, — продолжил Танидзаки, видя, что ответа не дождется. — Тем более, что не пьяницы — причина моего визита. Я счел, что для лучшего понимания ситуации вам следует знать суть моления, свидетелями которого вы стали.

И тут мой неугомонный язык в очередной раз проявил своеволие:

— Нижайше прошу простить мою дерзость, но нам известна суть моления.

Я во второй раз ткнулся лбом в пол, успев заметить испепеляющий взгляд, которым наградил меня господин Сэки. Обладай людские взоры силой молнии — я бы немедля сгорел дотла, очнувшись в теле старшего дознавателя.

— И в чем же, по-вашему, она заключается?

В голосе первого министра звучал интерес. Благожелательный? Я хотел в это верить.

— По велению великого сёгуна монахи просят будду Амиду отменить его закон. Вернуть старые порядки, вновь сделать убийства безнаказанными.

Не поднимая головы, я услышал, как Танидзаки смеется.

— Я и раньше считал вас обоих людьми выдающимися. Теперь я убедился в этом окончательно. Поднимитесь, Рэйден-сан, я на вас не гневаюсь. И на вас, Сэки-сан, тоже. Напротив, я впечатлен.

Я с облегчением вернулся в прежнюю позу.

Нас не наказали. Напротив, нас похвалили. Сделали комплимент. Нами впечатлены. Вывод прост: Танидзаки чего-то от нас хочет. Очень умен и очень предусмотрителен, говорил о первом министре святой Иссэн. Почему Танидзаки не скажет прямо? Не прикажет? Возможно, его желание не вполне соответствует его полномочиям, и он не может просто приказать?

Что же способно выйти за пределы полномочий первого министра?!

Я покосился на господина Сэки и пожалел, что не владею искусством моей жены — умением изъясняться без слов. Когда вернусь — если вернусь! — надо будет взять у Ран пару уроков.

— Да, я нисколько не гневаюсь, — повторил первый министр. — В отличие от сёгуна. Думаю, его «весенний ветер» хорошо известен и вам.

— Простите, весенний ветер?

— Раздражительность, Сэки-сан. Раздражительность и переменчивость

Он встал с подушки, повелительно махнув нам рукой: сидите! С немалым трудом мне и старшему дознавателю удалось остаться на месте. Недвусмысленный жест Танидзаки не оставил нам выбора.

— Со времен памятного вам обоим происшествия в деревне Фукугахама сёгун не находит себе места. Новая жена, рождение первенца, государственные дела, охота и пиры, театр и поэзия, даже пытки злоумышленников — ничто не приносит ему удовлетворения. И знаете, почему?

Танидзаки взмахнул рукой:

— Ему скучно! Ему, видите ли, скучно!